Алексей надоумил автоматчиков написать коллективный ответ и сам принял участие в его составлении. Письмо получилось очень горячим, искренним, ободряющим. Переписка завязалась. Не прошло и месяца, как и от других семей «стального города» были получены на имя командира части такие же горячие письма. Рабочие писали о своих производственных успехах, о мелочах тыловой жизни, ободряли своих адресатов немного наивными дружескими советами и пожеланиями.

«Вы за нас не беспокойтесь, — писал Гоголкину один рабочий. — Мы свою трудовую вахту выстоим. Наша сталь вас не подведет. Фашисты еще узнают, какова она на вкус. Только и вы не зевайте, не пускайте на ветер ни одного снаряда. Не разбрасывайте зря металл… Но и не жалейте его, когда от него есть польза в бою», — практическим наставлением заканчивал письмо словоохотливый корреспондент.

Не проходило и недели, чтобы бойцы Гармаша не получали подарков от своих тыловых друзей…

— Товарищ гвардии майор, разрешите, — вмешался в разговор Алексея с Гоголкиным маленький курносый сержант, командир минометного расчета. Смешливые, кругленькие глаза его поблескивали из-под пушистых совершенно белых бровей, как бусинки из прозрачного голубоватого стекла. — Гоголкин, он в свою пользу переписку обращает. С тыловыми барышнями перезнакомился, они ему карточки шлют… Невесту себе подыскивает…

— И это неплохо, — улыбнулся Алексей, подмигнув Гоголкину.

— Он письма не все нам показывает, прячет, — продолжал шутливо подтрунивать сержант. — Какая же это коллективная переписка, когда он свою секретную переписку завел.

Гоголкин ответил на шутку сержанта чуть пренебрежительным взглядом.

— Товарищ сержант, это вас завидки берут, что автоматчики больше вашего писем получают. Надо иметь особый письмовный слог и не писать о всяких пустяках, тогда и вам лично будут отвечать…

— Да уж куда нам, самоварникам, равняться с вами — вы и пишете так, как из автоматов строчите, — без обиды, лукаво поглядывая на Алексея и как бы призывая его в свидетели обнаруженной несправедливости, проговорил сержант-минометчик.

Алексей весело и примирительно поглядывал на обоих. Минометчик нравился ему не меньше, чем степенный, всегда вежливый Гоголкин. Он чем-то походил на мастера-мостовика Шматкова, о котором Алексей не забывал изредка вспоминать: та же веселая деловитость, смекалистость, упорство и щедрость на неожиданные изобретательные выдумки были и у сержанта Сердюкова.

Это он, Сердюков, еще на правом берегу Дона устроил неприятелю злую шутку. Взвод советских бойцов с двумя минометами и станковым пулеметом оборонял несколько дней подряд важную высотку. Фашисты обложили ее со всех сторон, и лишь узкий, взятый в тиски перешеек связывал советских бойцов с отошедшей ранее ротой. Держаться на высотке становилось все труднее. Кончались боеприпасы. Минул еще один день сопротивления. Пулеметчики отбили все атаки немцев, выдержали самый ужасный снарядный шквал. Наступила душная августовская ночь. Измученные смельчаки, борясь со сном, лежали в своих окопчиках, среди едко пахнущей, высушенной солнцем полыни, на самой верхушке злополучной безымянной высотки. С трепетом ждали рассвета, когда назойливый противник начнет новую остервенелую атаку. Доставка боеприпасов прекратилась накануне вечером — немцы перехватили перешеек; пулеметных дисков было мало…

Сержант Сердюков в десятый раз пересчитывал мины. Иногда взгляд его обращался к стоявшей позади окопчиков сеялке, брошенной еще с весны колхозниками, и к небольшой, наполовину разметанной копне сухой соломы, служившей бойцам последней отрадой — они выстилали соломой свои окопы…

Внезапно Сердюкова осенила дерзкая мысль. Такие мысли приходили ему в голову всегда неожиданно. Задумав поднять дух бойцов, он тут же поделился с ними своим замыслом. «Что будет то будет, — говорил он двум своим товарищам. — Хотя переполошим ихнюю шатию, и то будет польза».

Минометчики не медля принялись за дело: сняли с сеялки заржавленное колесо, обвязали его толстым жгутом соломы, облили горючей смесью. К спицам прикрепили несколько бутылок с противотанковой зажигательной жидкостью и пяток мин…

Гитлеровцы, ничего не подозревая, лежали внизу, у основания высотки, отдыхая перед утренним штурмом. Оттуда не доносилось ни звука.

Минометчики выкатили обмотанное соломой, обвешанное бутылками с горючей смесью и минами колесо на край высотки, зажгли, пустили вниз… Колесо понеслось с бугра на расположение врага.

Солома пылала, бутылки с треском лопались от жара, разметывая огненные протуберанцы, искры клубились. Колесо выло, трещало, шипело.

Как огненный вихрь влетело оно в окопы врага. Стали рваться раскаленные мины…

Гитлеровцы подумали, что на них обрушился какой-то неведомый адский снаряд. Многие спросонья кинулись из окопов врассыпную кто куда. Пользуясь замешательством врага, ринулись с высотки не дремавшие храбрецы, смяли фашистов, ворвались в старые свои рубежи и к утру, соединившись с остальным батальоном, вновь овладели высоткой.