Когда капитан Гармаш, а затем командир полка спросили у Сердюкова, как он додумался до такой немудрящей озорной шутки, он, смущенно ухмыляясь, ответил: «Да я и сам не пойму, товарищ полковник, как это вышло. Страсть как скучно стало ночью на этом проклятом кургане… Дай, думаю, попугаю дьяволов, а оно, вишь, что вышло…»

Вспомнив об этом случае, Алексей шутливо спросил:

— Товарищ Сердюков, колес много насобирали по дороге, чтобы на немцев пускать?

— Есть про запас кое-что и помимо колес, — с веселым самодовольством ответил Сердюков. — Такие случаи, как с колесом, товарищ гвардии майор, бывают в жизни единожды. Ежели колесами воевать, то и сеялок по колхозам не хватит… Вы нам по правде скажите: долго ли еще на месте стоять будем? Надоело без дела сидеть, верьте совести. Так, только огоньком балуемся иногда…

— Ничего, друзья мои, недолго осталось, — сказал Алексей, заметив во взглядах окружавших его людей то же нетерпение, какое испытывал сам.

Разговор становился все более непринужденным. Кто-то с увлечением стал рассказывать о мастерстве батальонного снайпера, отличившегося за время обороны.

То и дело слышалось: «Товарищ гвардии майор, а помните?.. А как под Харьковом еще, на Донце? Эх, нету с нами многих товарищей…»

Алексей вставлял в разговор то шутливое, то наставительное слово, старался уловить, какими мыслями и чувствами жил каждый человек в предпраздничную ночь, в случае необходимости тут же подбадривал товарищеским душевным советом.

Таня подошла к Алексею, спросила, лукаво щурясь: Товарищ гвардии майор, ужинать с нами останетесь?

— Да, я останусь, — с напускной строгостью ответил Алексей, испытывая желание тут же при всех шутливо потрепать сестру за уши. Ему было приятно видеть ее здоровой и веселой, как бы вылечившейся от тяжелой болезни. Эта болезнь была тем сильным, казалось, непоправимым горем, какому в течение многих недель с отчаянием предавалась Таня, узнав о смерти матери. Алексей даже побаивался тогда, чтобы она не подставила себя без нужды под пули…

И вот то время миновало, молодость взяла свое, и Таня ожила вновь.

За последний год она приобрела настоящий военный вид, заметный во всех ее движениях, в манере держаться всегда прямо, говорить с начальством коротко и четко и как-то особенно холодновато щурить глаза.

В уголках губ ее часто залегали чуть приметные складочки. На боку у Тани висел теперь маленький трофейный бельгийский пистолет, из которого она все время училась стрелять на удлиняемые с каждым новым упражнением дистанции без промаха.

Алексей уже заметил, как Таня поглядывала на Сашу Мелентьева, и в глазах ее так же, как в ответных взглядах Саши, светилась та почти неуловимая теплота, какая возникает между молодыми людьми, чувствующими растущую с каждым днем близость.

Глядя на Таню и Сашу, Алексей невольно представлял свои собственные будущие отношения с Ниной и то, как бы они выглядели, если бы он позволил им осуществиться… И опять ему становилось неловко, тревожно и вместе с тем радостно.

«Какое я имею право? — думал он. — У Татьяны и Саши все это — как вот эта весна, они только вступают в жизнь… Никто их не осудит, и война им не помеха, а я…»

И он тут же давал себе слово (в который раз!) быть с Ниной попрежнему сухо-официальным, как и подобает человеку, старшему по военному званию.

Стол был уже накрыт, ящики и скамейки вокруг расставлены, но люди не садились, ожидая, когда сядет замполит.

Глядя на Алексея сияющими, немного робкими глазами, Нина обратилась к нему:

— Товарищ гвардии майор, разрешите начать наш скромный фронтовой ужин. Просим разделить с нами первый тост.

— Товарищ замполит, просим! — звонким задорным голосом выкрикнула Таня и, словно присутствовала на какой-нибудь довоенной вечеринке, захлопала в ладоши.

Алексей строго взглянул на сестру, помедлил и сказал шутливо:

— Товарищ санинструктор Волгина! В боевой обстановке аплодисменты не положены…

— Виновата, товарищ гвардии майор!

Послышался непринужденный смех. Все лица, оживленные и веселые, обернулись к Алексею.

— Прошу садиться, товарищи! — пригласил он широким жестом.

Осторожно раздвигая скамьи и ящики, все стали усаживаться. Краснощекий плечистый старшина харьковчанин Максим Коробко разлил вино, стараясь не пролить ни одной капли. Все молчали. Алексей взял кружку, встал, и вслед за ним, как по команде, встали все.

Испытывая особенную близость к сидевшим в землянке людям, видя устремленные на себя внимательные глаза, Алексей сказал:

— Не будем, боевые друзья мои, произносить сегодня громких тостов. Я и сам их говорить не умею. У каждого из нас сегодня одна мысль, одно желание — поскорее увидеть свою Родину полностью освобожденной от врага. Вот за это, друзья мои, и выпьем!

Дружное «ура» прокатилось под березовым накатом землянки. Заколыхалось, как от дуновения ветра, пламя в снарядной гильзе, мигнули лампы…