Господин Каан сдержанно ахнул. Мгновение спустя он опять прижался щекой к сапогу, только на этот раз – правой.

– Пощадите! Да, я ошибся! Я раскаиваюсь во всем сказанном! Я беру свои слова назад. Все до единого! Я люблю Гвардию, как самый искренний патриот! К чему нам проклятые инородцы? Они только засоряют чистую кровь нации! Я готов выполнять любые приказы! Я готов стать бойцом идейного фронта! Да что там бойцом, это слишком большая честь для меня, я готов настоящим бойцам патроны подносить! Только не расстреливайте…

Профессор всхлипнул от избытка чувств.

Рэм велел ему подниматься с колен, бросить всю эту ерунду и больше не бояться: никто не собирается ставить его к стенке.

Господин Каан рассыпался в благодарностях и заверил в полной и безоговорочной преданности. А что назвался социалистом, так испугался – матерый «друг рабочих» у него дома, как тут не испугаться? Он бы доложил… Он бы сразу же доложил куда следует. Теограна? Мертва Через столицу прошло две волны эпидемий, и она не убереглась, а ему повезло… Ребенок?

Тут профессор умолк и затрясся в беззвучном плаче. Рэм гладил его по спине, отобрав лампу, говорил какие-то слова утешения.

Когда тот взял себя в руки, Рэм спросил, чем он нынче живет, и куда делась мебель. Неужто все пришлось поменять на хлеб?

То и дело сбиваясь, бормоча какой-то нонсенс, через слово осыпая «господина майора» похвалами за невиданные благодеяния, профессор поведал грустную историю.

Конечно, он успел кое-что припрятать. Ну а то, что не успел, – отобрали безо всяких разговоров. Люди с красными повязками оставили ему бумажку с печатью. Там были слова «именем революции», «вынуждены реквизировать», «на благо народа» и «возместить при первой возможности». Они ведь вряд ли теперь вернут?

Рэм пожал плечами: к чему спрашивать, если и без того ясно?

Кое-какие вещи профессор «с большой выгодой» обратил в буханки хлеба, луковицы, консервы и спички. Со спичками хуже всего, да-с.

Его собеседник моментально отдал свои.

При «друзьях-рабочих» стало совсем уж скверно: потомственного дворянина, мужа потомственной дворянки, моментально лишили работы. Ну как он может преподавать? «Мне сказали: каждое слово из уст такого человека – черный реакционный яд для революционного юношества!» Хлеб стали давать только в те дни, когда «старорежимные элементы» привлекались на принудработы. Особенно щедро отвесили перед каким-то большим митингом. Тогда толпа бывших профессоров и приват-доцентов разобрала кучу мусора и металлического хлама у ворот трамвайного депо. В светлый путь по столице вышел красавец-трамвай, обвешанный красными флагами и транспарантами… Единственный исправный на тот момент. Правда, примерно тогда же у господина Каана стали прямо на толкучке отбирать ценные вещи – вместо того чтобы выторговать их за съестное. Треть его коллег поставили к стенке, вторая треть разбежалась кто куда, остальные не торопясь умирали от голода.

При «друзьях нации» господину Каану опять позволили заняться чтением лекций. Но кто-то из коллег донес, что Теограна Куур – внучка одного пандейского князя. Вы только вдумайтесь: пандейского! «Мне сказали: вы безнадежно отравлены чужекровной женщиной, и мы вам не дадим развращать юную силу нации!» Преподавать? Никогда!

А теперь – что ж? В доме осталось не столь много ценного, и жизнь господина Каана повисла на волоске. Недавно какой-то фанатик бросил бомбу в профессора Феша, главу Национальной академической лиги. Началось «очищение». Господину Каану только-только пообещали микроскопическую должностишку хранителя в Национальном музее природы, он же бывший Музей революции и эволюции в природе, он же бывший Императорский кабинет палеонтологии и первобытности…

«Там хорошо – тихо. Был бы сторожем при костях древних чудовищ, убитых и съеденных нашими предками… Мне еще повезло: со мной конкурировал за место один академик, очень крупный ботаник, но мои ученики напомнили, что у старика Каана имелись труды по биоистории, и это решило дело… вроде бы решило…» Вторую неделю Департамент социального здоровья проверяет биографию профессора, не ставя штампа, подтверждающего благонадежность.

«Так и должностишка уйдет…» – хныкающим голосом завершил бывший учитель Рэма.

Он не предлагал чаю. Наверное, в доме не было ни чаинки. Он не предлагал отдохнуть с дороги – скорее всего стулья давно и безнадежно влились в хозяйство человека, не имеющего среди своих потомков ни потомственных дворян, ни пандейцев. Он даже не предложил повесить шинель Рэма – не на что ее было теперь вешать. В эпоху перемен все вешалки из резного лоондагского дуба, покрытые лаком и с бронзовыми крючками, обретают, надо полагать, фантастическую тягу к перемещениям…

«Пора уходить, – последняя ниточка, связывавшая Рэма со старой жизнью, оборвалась. – Холодно».

– Подождите! – воскликнул профессор. – Я старше вас, я хочу вам кое-что подарить!

Он засеменил-зашаркал в дальнюю комнату. Оттуда донеслись хозяйственные звуки: двиганье тяжелого, сниманье крышки с непонятного, укладыванье крышки на деревянное, рытье в неудобном. «Браво, профессор! Вы все-таки завели приличный тайник…»

Вернувшись, господин Каан сказал:

– Вы ведь, кажется, этим интересовались? Я еще помню… Ей сто двадцать лет. Примите и сберегите.

Он протянул Рэму маленькую обтрепанную книжицу, сохранившую кое-где следы золотого тиснения. Слова на обложке едва прочитывались в скупом сиянии керосинного нимба «Житие отшельника, чудотворца и святого человека Фая, написанное Мемо Чарану, добрым советником Белой княгини, государыни Срединной земли». На титульном листе – экслибрисы академика Нанди, профессора Каана, а также краткая дарственная надпись от первого ко второму.