«Когда же он с прекрасной великаншей слиться успел? Должно быть, я спал существенно больше часа..»

– Чувствуешь, как изменилась твоя жизнь? Чувствуешь, как энергетика Гвардии проникает в тебя?

В животе у Рэма отчаянно забурчало. «Всего вернее, Гвардия проникает в меня через желудок…»

– Угу. Чувствую.

Расцепились.

– Оч-хорошо! Тогда вот тебе первое задание и первая проверка: у меня тут лежит бессмысленная дребедень, сочиненная одним уродом. Мы зовем его Дергунчик, а фамилию его я забыл. Знаешь его?

Остроносая харя, остроносые штиблеты, ворованные галифе. Осторожно.

Рэм неопределенно повел плечами:

– Не вспоминается.

– Оч-хорошо! Дребедень написал именно он. Этот огрызок. Этот хрен вибрирующий. Этот недоносок вокзальной урны от помойного бака Ему доверили создать боевой марш Гвардии, а он нам тут наковырял такого! – Толстый сделал большим пальцем круговое движение, словно плющил прямо на столе наглого клопа – Можешь использовать, но сделай из его нетрезвой блевотины нечто стоящее. К утру. Останешься здесь, в соседней комнате. Готов?

Два вкривь и вкось искорябанных листка взмахнули разлинованными крылышками, опускаясь на стол.

– Э-э…

– Вот и отлично! Такая тебе выпала проверка, мужик. И каждый в нашей стране будет знать автора этой песни! Понял?

«Наверное, это даже немного смешно…»

Вот только сначала Рэму надо было кое с кем встретиться, а уж потом – марши, литавры, Гвардия и вся ее энергетика Чистая, огненная, неразлиянная. Когда он объяснил свои обстоятельства Толстому, тот с сомнением осведомился:

– На спанье ты себе оставил кукиш с маслом. Успеешь?

Рэм кивнул.

– Иди! Полностью доверяю, но самую малость за тобой присмотрят.

Рэм опять кивнул. Иного и не ожидалось.

* * *

Шнур от колокольчика был выдран с мясом. Неудивительно: ценная веревочка, и революционная необходимость диктует ее конфискацию.

Рэм осторожно постучал в дверь. В ответ – какое-то шевеление, будто мышка поскребла коготками по полу. Ясно. Профессор не хочет лишний раз громко существовать. Тогда Рэм пару раз двинул по двери сапогом: это по-революционному, в самый раз! Кто лупит в дверь подобным образом, тот явно имеет на это право.

Послышалось суетливое шарканье.

– Сейчас-сейчас! Уже бегу, товари… то есть господа, господа!

Заклацали замки.

Голый коридор. Ни мебели, ни вещей, кроме старого пальтеца, лежащего прямо на полу.

Худущий старик в обносках. Всклокоченные седые волосы. Дряблая кожа на шее. Кланяется. Бегающие глаза.

«Куда же ты смотришь, ты посмотрим на меня, на мое лицо!» Может, в такой темноте ему просто не удается разглядеть?

В руке – керосиновая лампа, вокруг нее – нимб тусклого сияния. Больше ни от чего в прихожей свет не исходит. Да и во всей квартире, кажется.

– Профессор Каан? Это же я, Рэм Тану!

Стариковский взгляд перестал обшаривать пространство за спиной Рэма, застыл, налился концентрацией. Странным образом, сначала в глазах учителя сверкнуло безумие. Хорошо отрепетированное безумие. Мол, в случае чего с меня не спросишь: я дряхлый, я сбрендил… Потом на мгновение появилось тепло, а вместе с ним – разум. Оказывается, они никуда не делись, они просто спрятались. Узнал, хорошо! Рэм точно помнил, сколько господину Каану лет, и совершенно определенно знал: рассудок не покинул ученого мужа. Но в зрачках хозяина дома словно сработал железнодорожный механизм перевода стрелок: на смену разуму и теплу пришел ужас. Рэм, кажется, даже услышал тихий щелчок…

Господин Каан не стал обнимать Рэма Не стал говорить ему ласковые приветственные слова Он просто бухнулся на колени и обнял сапоги Рэма Прижался к левому щекой.

– Я умоляю вас! Я заклинаю вас! Всем святым! Я относился к вам, как к родному сыну! Пожалуйста, немедленно уходите! Я же знаю из газет, кто вы! И я немедленно позвоню после вашего ухода! Позвоню, кому надо! Слышите? Вы меня погубите! Один факт вашего присутствия в моем доме… Вы же не знаете, как тут свирепствовали! Сначала ваши, потом эта проклятая вездесущая Гвардия… Только не убивайте меня! Зря я сказал про ваших, я неправ, признаю, я по всем пунктам неправ, я готов извиниться! Слышите вы? Гвардия, конечно, намного хуже… Это просто тираны! А я в душе – социалист… Слышите? Верите мне? Пожалуйста, поверьте и уходите! Я умоляю вас!

Рэм медленно стянул с плеч шинель. Ту самую офицерскую шинель, которую он получил от Толстого в подарок пять месяцев назад. Некоторые вещи надо показывать людям сразу. «Во избежание» – как говаривал один его старинный знакомец.

Профессор, задрав голову, глянул на его мундир. Перекрещенные винтовки с примкнутыми штыками на пуговицах, кокарда с танком, маленькие снопы колосьев на погонах и петлицах… Свет, скупо лившийся из недр керосинки, словно выбил серебряный звон из металлических деталей военной формы. Будто по всем ним одновременно тюкнули миниатюрными чайными ложечками.