Заутреня уже закончилась, и медленно, степенно поднималось солнце, отражаясь в стеклянных окнах богатых домов Большого посада. Стоял конец мая - Иванов день, или, по-церковному, Третье обретение главы святого Иоанна Предтечи. По сему празднику звонили в колокола, и благовест, поднимая в небо тучи воробьев и галок, неспешно скользил над улицами, монастырями и площадью. Торговлишка едва только начиналась, неспешно подъезжали возы, однако Митьке туда было пока не сунуться, там и своих грузчиков хватало, чужому могли запросто морду набить или, как выражался Прошка, начистить рыло. Впрочем, Митрий отнюдь и не рвался чего-нибудь разгрузить, совсем другие у него задачи были. Во-первых, выявить и запомнить нужные слухи, а во-вторых, прогуляться до переулка Собачье устье, к дому Тимофея Руки, кое-что посмотреть да вынюхать. Узкоглазова и ход следствия по делу убитого таможенника Иванко решил взять на себя, так что Митрий сейчас присматривался к новому таможенному монаху лишь от нечего делать.

Чернец Варсонофий, немного постояв на крыльце, завидел приближающиеся возы и поспешно скрылся в таможенной избе - где это видано, чтоб таможенники к купцам бегали, а не наоборот? Митрий почесал затылок и, подумав, направился к торговым рядам, на которых как раз раскладывали товары. Ночные сторожа - все сплошь дюжие угрюмые мужики - уводили прочь свору цепных псов, кои по ночам охраняли амбары и лавки. Щурясь от солнца, Митька неспешно прохаживался вдоль рядков. Сперва прошелся по большому ряду, вдоль всех пятнадцати лавок, затем свернул на серебряный, к знаменитым тихвинским мастерам Погудиным, Голубевым, что выделывали из серебра удивительной красоты вещи - распятия, диадемы, блюда, зеркала. Здесь Митька даже остановился, постоял, любуясь, пока не прогнали, - мол, шел бы ты отсюда, паря, не украл бы чего! Отрок пожал плечами - нужно мне ваше серебришко, как же, чай, и поважнее заботы есть. С левой стороны вдруг послышался шум - ругались какие-то мужики, ржали кони. На рядок сгружали соляные круги с заонежских варниц. Митрий постоял, послушал - ничего интересного, одна божба да ругань на медвяные росы. Так уж считалось, что медвяные росы - худые, вредные, с которых и заболеть недолго. Вот и у заонежских мужиков пара лошадей по пути пала, не иначе как на медвяные росы забрели.

–  Эй, шпынь!
– Отвлекшийся на ругань Митрий вдруг почувствовал сильный толчок в бок. Обернулся, увидев перед собой знакомого парня Онисима Жилу - смешного, круглолицего, лопоухого. Судя по задиристому взгляду, Онисим был настроен решительно:

–  Ты чего это, гнида пучеглазая, на нашем месте вертишься? Небось, украсть что задумал?

Вообще-то на посаде Онисим считался отроком трусоватым и так расхрабриться мог только с чужим, и то при наличии поддержки.

–  Но-но!
– Митрий вскинул глаза.
– Ты что, Онисим, на своих-то, ровно пес худой, кидаешься?

–  На своих?
– Жила сузил глаза, присмотрелся.
– Тю! Никак, Митька Умник! А я-то смотрю - похож. Говорили, ты в бега подался! Врали, что ль?

–  Конечно, врали, - деланно хохотнул Митрий.
– Я-то - вот он. Куда там в бега?

–  Ну-ну… - Онисим Жила высморкался.
– Эк и грязен ты! Поди, бедствуешь?

Подобный вопрос Митьку насторожил. Не такой был человек Онисим, чтобы запросто так, без своей выгоды, интересоваться чьей-то там жизнью.

–  Угадал, бедствую, - нарочно вздохнув, Митрий поник головою.
– Коровенку за недоимки свели, Василиска сестрица к родичам на Шугозерье подалась. Один и остался… Иногда и куска хлебушка во рту не пребудет.

Сказал и выжидательно посмотрел на собеседника - как-то тот отреагирует? Онисим осклабился и покровительственно похлопал отрока по плечу.

–  После вечерни подходи на Романицкую, поговорим. Может, и разживешься хлебушком.

–  Приду, - обрадованно похлопал ресницами Митрий.
– А где тебя там ждать-то?

–  Да хоть у церкви. Я к тебе сам подойду, не думай.

А Митрий и не думал, знал - не так просто позвал его Онисим, явно не для хорошего дела.

–  Да, - отвалив в сторону, на ходу оглянулся Жила, - а дружок твой, Пронька Сажень, где?

–  Давненько уж его не видал.

–  А то б и его привел… Нашлось бы дело. Ну, ин ладно…

Махнув рукой, Онисим Жила свернул в междурядье, где - как правильно догадался Митька - его дожидалось человек с полдесятка. Все молодые да хитроглазые. Шпыни - одно слово. И зачем им Митька Умник понадобился?

–  А, вечером и узнаю!
– Усмехнувшись, Митька покинул площадь и, свернув на одну из нешироких улочек, зашагал к Вяжицкому ручью.

После обеда, как и уговорились, встретились с Иванкой на постоялом дворе.

–  Тимофей Рука-то, верно, там, на ручью, и живет, - доложил информацию Митрий.
– Мужик дельный, ни в чем таком не замечен. Должен ему был Узкоглазов иль нет - вызнать не удалось, однако узкоглазовские людишки на двор к Тимофею не заходили, вообще, похоже, они и не приятельствовали вовсе - Тимофей с Узкоглазовым.

–  Коли так, странно, - помощник дьяка пожал плечами.
– С чего бы это Тимофею Руке давать взаймы малознакомому человеку, пусть даже небольшие деньги? Ты же говоришь, они не общались?

–  Не общались, - кивком подтвердил Митрий.
– Я всех дворовых порасспросил. Они как раз ворота чинили, так я…

–  Обожди-ка с воротами.
– Иван прищурил глаза.
– Больно уж вид у тебя хитрющий. Еще чего вызнал?

–  Да не сказать, что вызнал, - ухмыльнулся отрок.
– Однако придумка одна есть.

–  Ну-ну, давай выкладывай свою придумку! В чем суть-то?

–  А в Тимофея Руки доме. Не в доме даже - в усадьбе.

–  И что с ней?

–  А она самая дальняя, да деревьями густо-густо обсажена, да кустами непроходимыми… Там и днем-то темно, не то что ночью. Одно слово - Собачье устье.