–  Все-то ты умеешь, - понизив голос, продолжал Митрий.
– Всему-то учен. И пищальники обозные тебе подчинялись, словно ты им родной отец-воевода, и вопросы ты все время задаешь - для торгового человека странные. О московском обозе расспрашиваешь, о таможеннике убитом. И грамот у тебя полно, да все - к важным людям: к архимандриту, к Дарье-игуменье… В общем, так… - Отрок немного помолчал, глядя прямо в карие глаза приказчика.
– Ты, Иване, про нас все знаешь, а мы про тебя, получается, ничего. Кому служим - один Бог знает. Нет, нет, только не ври больше, что ты человек торговый, видывали мы торговцев, а ты… Ты, может, соглядатай свейский, а?

При последних словах Митьки Прохор сжал кулаки. Приказчик дернулся.

–  Сиди!
– угрожающе бросил молотобоец.
– Не успеешь и палаш выдернуть - припечатаю к стенке.

–  Да знаю, припечатывал уже!
– К удивлению Прохора и Митьки, Иванко вдруг откинулся спиной к стенке и зашелся в смехе.

–  Ой, не могу, - утирая выступившие на глазах слезы, удивлялся приказчик.
– Послух, говоришь, свейский? Ну, Митрий, ну, уморил… А вообще, да.
– Он вдруг резко оборвал смех и обвел двух приятелей совершенно серьезным взглядом.
– Вот что, парни, никакой я не приказчик, ты, Митрий, прав - четко все уловил, молодец. Но со свейским соглядатаем, конечно, погорячился…

–  Да кто ж ты такой?!
– не выдержав, закричал Прохор и вдруг тут же сконфузился.
– Хотя оно, конечно, жизнь ты мне спас, то так…

Приказчик снова улыбнулся:

–  Кто я такой, спрашиваете? А ну-ка, Димитрий, подопри дверь… Вот так…

Нагнувшись, Иванко медленно стянул с левой ноги сапог и протянул Прохору:

–  Оторви-ка подметку.

Пожав плечами, молотобоец, напрягшись, исполнил требуемое и с удивлением вытащил наружу спрятанный кусочек пергамента.

–  Митрий, возьми, - распорядился Иван.
– Прочитай.

–  «Грамота сия дана Ивану Леонтьеву сыну, разбойного приказу дьяка Тимофея Соли товарищу…» Ну ничего себе!
– Митька негромко присвистнул.
– Дьяка разбойного приказу товарищ! Так ты, никак, беломосец?! Иль того больше - боярин?

–  Из детей боярских, - скромно пояснил Иванко.
– Почти так же был нищ, как и вы. Больше года уже, после смерти батюшки, служу государству Российскому, как и вы, надеюсь, теперь служить будете, ибо только власть государева маленькому человеку заступа… Впрочем, и не только маленькому…

–  Из детей боярских, - покивал Митрий.
– То чин не московский, городовой. А ты, чай, на Москве служишь?

–  На Москве, - подтвердил Иван.

–  Самого дьяка товарищ… - Митька задумчиво почесал затылок.
– А что же не «жилец»?

–  У дьяка приказу разбойного товарищей-помощников много, и все по разным делам, - охотно разъяснил «приказчик».
– Я покуда самый незаметный. А «жилец» - первый московский чин, его еще заслужить надо!

–  Угу, - понятливо кивнул Митрий.
– Потом, глядишь, за службишку твою государь землицей испоместит - тут и следующий чин: дворянин московский, потом, даст Бог, стряпчий, стольник… А от стольника и в чины думные недалеко.

–  Недалеко, - Иванко хмыкнул.
– Скажешь тоже! В думные… Эко хватил! Хотя… твои бы слова, Митрий, да Богу в уши! В общем так, други: хотите государству Российскому послужить?

–  Да ты что спрашиваешь?!
– возмутился Прохор.
– Нешто мы немцы какие? Нешто нам, православным, за родную землицу живота жалко?! Уж конечно, послужим, верно, Митька?

Молотобоец с силой ударил кулаком в ладонь:

–  Любого вражину под орех разделаю!

–  Не сомневаюсь!
– Иванко хохотнул.
– А теперь - на полном серьезе.
– Он обвел враз притихших приятелей посуровевшим взглядом и поднялся с лавки.
– Именем государя нашего Бориса Федоровича, властию, данной мне дьяком разбойного приказу Тимофеем Солью, верстаю тебя, Димитрий Тереньтев сын по прозвищу Митька Умник, и тебя, Платон Патрикеев прозваньем Сажень, на службу государству Российскому! Поклянитесь же для борьбы с врагами ее и злыднями не жалеть ни сил своих, ни жизни!

–  Клянемся!
– опустившись на колени, ребята дружно перекрестились на висевшую в углу икону.

Новый таможенник, чернец Варсонофий, заменивший убитого Ефимия, оказался человеком далеко не старым, но чрезвычайно худым, согбенным. Длинной чахлой бородкой и каким-то унылым морщинистым лицом он напоминал древних мучеников, как их себе представлял Митька. Отрок, так уж вышло, оказался сейчас единственным, кого товарищ дьяка разбойного приказа мог использовать для решения своих - вернее, государственных!
– дел. Прошке после здравого размышления было пока велено безвылазно сидеть на постоялом дворе и, по возможности, не казать из гостевой горницы носа. Труп убийцы с самострелами был благополучно спущен в Вяжицкий ручей, а вот исчезновение молотобойца должно было заставить Платона Акимыча Узкоглазова перейти хоть к каким-то действиям. И в самом деле, если Прохор не был убит, то тогда почему не вернулся к хозяину? Почему не передал долг Тимофею Руке? Что-то почувствовал, прознал? Или все ж таки был убит? А тогда - где тело? Тоже в Вяжицком ручье?

Ручей был неглубок, и Иван с Митрием не сомневались, что мертвый убийца будет вскорости обнаружен. А раз обнаружен - так сразу же пойдут слухи, посад-то не особо велик. А где их услыхать, эти самые слухи? Естественно, на торговой площади возле Преображенской соборной церкви, где и амбары, и ряды, и важня с таможней. Там-то и шатался сейчас Митька, прикидывающийся отпущенным на оброк служкой, - «а где чего-кому помочь-принести?». Оделся парень соответственно - сермяжная рубаха, порты с заплатками, лицо грязью измазано, ноги босые, в цыпках.