Сирдомин фыркнул. — Бог по прозвищу Искупитель ничего не может сказать об искуплении. — Он указал рукой на фигуру, неподвижно стоящую на коленях в низине. — Она собирает силы — я чувствую. Вонь словно от десяти тысяч гнилых душ. Какому же богу она служит? Это Падший? Увечный Бог?

— Нет. Хотя их воззрения пересекаются. Для сторонников Увечного порок равен добродетели. Спасение приходит вместе со смертью и покупается нравственными страданиями. Не существует духовного совершенства, которого следует достигать. Не существует истинного блага, вера не получает награды при жизни.

— А этот?

— Он такой же мутный, как его келик. Благо в сдаче себя, в отказе от мышления. Самость исчезает в танце. Все, разделившие нектар боли, делятся мечтами и снами, но это всего лишь сны забвения. В некотором смысле его вера — антитеза жизни. Но не подобие смерти. Если рассматривать жизнь как борьбу, обреченную на неудачу, то неудача становится сущностью поклонения. Он же Умирающий Бог.

— Они славят акт умирания?

— В некотором смысле. Конечно, если ты готов считать это прославлением. По мне, больше похоже на добровольное рабство. На поклон самоуничтожению, в котором лишаются возможности выбора.

— И как такое может привлекать душу человека, Искупитель?

— Не знаю. Но, может быть, скоро мы оба узнаем.

— Ты не веришь, что я смогу тебя защитить. Хотя бы в этом мы согласны. Итак, когда я паду — когда я паду — Умирающий Бог захватит меня, как и тебя. — Он покачал головой. — Я не слишком тревожусь о себе. Нет, я скорее страшусь подумать, что вечное умирание сделает с искуплением. Кажется, это на редкость зловещий союз.

Искупитель просто кивнул; Сирдомину подумалось, что бог только об этом и размышляет. Будущее кажется предопределенным, гибель неизбежна, а то, что будет потом, явно не станет благом.

Он потер лицо и смутно рассердился на собственную слабость. Он здесь, отделенный от тела, от настоящей плоти и костей, но даже дух чувствует изнеможение. И все же… «И все же я встану. Буду сражаться. Сделаю все, на что способен. Буду защищать бога, которому решил не поклоняться, от женщины, которая некогда мечтала слиться с ним. Она и сейчас об этом мечтает — вот только цель другая, страшная». Он прищурился, отыскивая ее, силуэт, почти неразличимый под пологом низких свинцовых облаков.

Через мгновение капли дождя застучали по шлему, запятнали руки. Он поднял одну руку и увидел, что капли черные, густые, тягучие.

Небо изливалось келиком.

Она подняла голову и расстояние между ними, казалось, пропало. Глаза пылали огнем, и огонь медленно, зловеще пульсировал.

«О боги…»

Гадробийские Холмы показались впереди, истертые, похожие на челюсть беззубого старца. Загородили северный окоём. Каллор остановился, изучая их. Конец треклятой равнине, бессмысленным просторам трав. И там, на северо-западе, где кончаются холмы, лежит город.

Он еще не виден. Но скоро…

Храм может быть скромным, престол внутри него — жалким на вид, дурно сделанным. Образом банального порока. Увечный дурак, некогда звавшийся Мунагом, станет дергаться перед ним, кланяться — Верховный Жрец Ничтожества, Пророк Неудачи — поистине многозначительная сцена. Тут любой король задумается. Каллор позволил себе слабую улыбку. Да, он достоин такого поклонения, и если удастся вырвать тело и душу калеки из хватки Падшего, пусть так и будет.

Храм — его владения, дюжина согбенных, уродливых жрецов и жриц — его свита, а снующая снаружи толпа, объединенная только хроническим невезением — его подданные. Это, решил Каллор, станет началом бессмертной империи.

Терпение… не стоит пытаться отрывать поклонников от Скованного Бога. Нет особенной нужды. Боги уже собрались, чтобы сокрушить Увечного глупца. Раз и навсегда. Каллору не кажется, что на этот раз они проиграют. Конечно, нет сомнения: у Падшего в гнилом рукаве припасено немало фокусов, и главный среди них — растущая сила культа, питающегося нищетой и страданиями, условиями жизни человечества с начала времен и до их конца.

Каллор хмыкнул. — Ах, к чертям терпение. Верховный Король заберет трон. А потом начнет… переговоры.

Он не дипломат; он не хочет проявлять дипломатическую увертливость даже перед лицом бога. Будут условия — некоторые неприемлемые, достаточные, чтобы жуткий урод задохнулся своим же дымом. Тем хуже для него.

Еще один трон. Но последний всегда ценнее предыдущих, потерянных.

Он двинулся вперед. Сапоги сносились до дыр. Пыль забила все морщинки на лице, поры на носу и лбе. Глаза стали щелками. Мир вцепился в него когтями, и всё же он пробивается. Всегда пробивался. И дальше будет.