Приходили ли духи за ней? Ведьмы ведь не скажут. Рубцы на коже — следствие паники или чего-то иного? Она не знает.

Воспоминания о том времени были смутными и нутряными. Тяжесть на груди. Сочащийся холод. Вкус гнилой воды во рту, жжение в зажмуренных глазах. И звуки, которые она слышала — ужасные булькающие звуки, словно бы ток крови в жилах земли. Шлепки и хруст, треск, приближение… кого-то.

Говорят, что в сыром торфе нет воздуха. Что даже кожа не может дышать — а дыхание необходимо для любой жизни. Значит, она действительно должна была умереть.

С тех пор она может ночью, во сне, подниматься над плотью, незримо нависать над неподвижным телом. И смотреть в восхищении. Она воистину красива, как будто прежнее дитя приобрело иммунитет к старению. Такое качество заставляет мужчин жадно добиваться ее — не как подруги, но как добычи. Чем старше мужик, тем отчаяннее похоть.

Открыв это — насчет себя и мужиков, ее желающих — она сперва пришла в отчаяние. Зачем отдавать чудесное тело морщинистым, жалким тварям? Она не захочет. Никогда. Однако она нашла трудным сопротивляться алчным молодым охотникам. О да, она могла проклясть их, довести до крайности, отравить и смотреть, как они корчатся от смертельной боли — но подобные дела лишь вызывали жалость, жалость мягкую, не презрительную, и оставаться жестокой становилось еще труднее.

Решение нашлось в юных братьях Бревно. Им едва ли было за двадцать и ни один не годился в Волонтеры Мотта — по причинам, которыми она себя не затрудняла. И каждый впал в великую любовь.

Не имеет значения, что у них на двоих нет и одного мозга. Это же Бревна, яростно сражающиеся против магов и магии любого рода, рожденные с даром выживания самого бога-саламандры. Они защищали ее в таком числе битв, что и вообразить трудно; они защищают ее и от врагов, и от похотливых стариков.

Закончив восхищаться собственным телом, она обычно плыла туда, где они спали, и смотрела на вялые лица, на раззявленные рты, испускавшие визгливый храп, на струйки слюны и дерганье глазных яблок за веками. Ее щеночки. Ее боги-хранители. Ее кусачие псы.

Но сейчас, в тропической ночи, под взорами звезд, Чудная Наперстянка ощутила растущую тревогу. Авантюра с трайгаллами — ее причуда — оказалась опасной свыше всяких ожиданий. Она чуть не потеряла одного в Королевстве Худа. А потерять одного… это будет плохо. Второй сможет подобраться близко, а этого она не хочет. К тому же один страж куда менее эффективен, чем два.

Возможно, хотя и не обязательно, на этот раз она зашла слишком далеко.

Грантл открыл глаза и заметил слабо мерцающее облачко, проплывшее над ним и повисшее над спящими братьями Бревно. Повисев, оно вернулось и опустилось в тело Чудной Наперстянки.

Он услышал, как Трелль тихо хмыкнул. Затем: — Интересно, какую игру она затеяла…

Грантл хотел было ответить… но тут сон внезапно охватил его, понес, отнимая разум, выплюнув словно хромую крысу… Влажные луга, высокая трава. Солнце сверкает глазом гневного бога. Ощутив себя потрепанным и оскверненным, он вскочил на все четыре лапы — поза, не показавшаяся необычной, не удивившая его.

Поляну окружали плотные джунгли, из них доносился щебет птиц, крики обезьян и жужжание насекомых — какофония столь громкая и назойливая, что глубоко в его горле родилось раздраженное рычание.

И тут же звуки вблизи затихли, кокон безмолвия окружил его — только гудение пчел и шелест крыльев двух колибри, танцующих над орхидеей, хотя и они тут же пустились прочь.

Грантл ощутил, как встает дыбом шерсть на шее — слишком густая для человека — посмотрел вниз, увидел гладкие полосатые лапы тигра на месте привычных рук и ног.

«Еще один из треклятых снов. Слушай, Трейк, если хочешь, чтобы я стал таким как ты — прекрати посылать видения. Я готов быть тигром, если хочешь — но не лезь ко мне во сны. Я просыпаюсь, чувствуя себя неуклюжим, и мне это не по вкусу. Я просыпаюсь, помня лишь… свободу».

Кто-то приближается. «Их… трое, нет, пятеро. Не большие, не опасные». Он медленно повернул голову, прищурился.

Вышедшие на край поляны существа казались чем-то средним между обезьянами и человеком. Высокие, тонкие и гибкие, с гладким мехом, более густым в паху и подмышками. Два самца несли кривые, обожженные в огне палки; в концы орудий были вставлены клыки какого-то крупного хищника. Самки тащили копья; одна держала не только копье, но и широкий каменный топор во второй руке. Она бросила его на поляну. Орудие плюхнулось, сгибая траву, между Грантлом и группой полулюдей.

Грантл испытал некое потрясение, сообразив, что ему известен вкус этих существ — горячая плоть, кровь, соленый пот. Здесь, в этом теле и этом времени, он охотился на них, повергал на землю, слышал жалобные вопли, и челюсти смыкали роковой захват на горле.

Но сейчас он не голоден, и существа как-то поняли это.

В их глазах блестит благоговейный восторг, рты странно кривятся. Женщина подала голос. Язык был резким, обильным гортанными звуками и внезапными перерывами.

И Грантл понимал его.