— Я гадал, не нужна ли вам помощь. В основном обучении.

— В какой школе учились?

— У Карпалы.

Женщина фыркнула: — Он брал одного ученика раз в три года.

— Точно.

Теперь она взирала на него даже слишком пристально. — Я тут слышала, что в городе всего семь его учеников.

— На самом деле пять. Федель споткнулся, сбегая по лестнице, и сломал шею. Пьян был. Сантбала…

— Был пронзен в сердце Горласом Видикасом. Первая серьезная победа ублюдка.

Муриллио поморщился: — Это не дуэль. Сантбала почти ослеп, хотя из гордости это скрывал. Победа обошлась Горласу в один порез на запястье.

— Молодежь предпочитает не ранить, а убивать.

— Да, вот до чего скатилась дуэль. К счастью, большинство ваших учеников скорее порежут себя, чем противника. Подобные раны редко смертельны.

— Как вас зовут?

— Муриллио.

Она кивнула, словно уже успела догадаться. — Вы здесь потому, что хотите стать учителем. Если бы начали учить при жизни Карпалы…

— Он выследил бы меня и убил. Да. Он презирал школы. Да и сами дуэли презирал. Сказал как-то, что учить рапире — все равно что вкладывать ядовитого гада в руку ребенка. Обучение его не радовало; он не удивлялся, узнав, когда кто-то из его элитных учеников или погибал, или спивался.

— Но вы не сделали ни того, ни другого.

— Верно. Я охотился на женщин.

— Но они оказывались слишком быстроногими?

— Вроде того.

— Я Стонни Менакис. Школа существует, чтобы делать меня богатой. Это работает. Скажите, вы разделяете ненависть вашего мастера к учительству?

— Думаю, не так страстно. Не ожидаю, что стану получать наслаждение… но сделаю все, что нужно.

— Постановка ног.

Он кивнул: — Постановка ног. Искусство отхода. Все позиции, «оборонительная сеть», что поможет им сохранить жизнь. Обездвиживающие выпады в запястье, колено, ногу.

— Не смертельные.

— Да.

Она выпрямилась со вздохом: — Отлично. Разумеется, если я смогу вас нанять.

— Уверен, что сможете.

Она удивленно поглядела на него и сказала: — И не думайте охотиться на меня.

— Я с охотой покончил. Или, скорее, охота покончила со мной.

— И хорошо…

Тут они увидели, как в двери входит пожилая женщина. Голос Стонни почему-то … изменился. — Мирла. Что ты тут делаешь?

— Я искала Грантла…

— Идиот уехал с трайгаллами. Я его предупреждала, но он все равно решил убить себя ни за что ни про что…

— Понимаешь, дело в Харлло…

— Что с ним?

Старушка вздрагивала при каждом вопросе Стонни. Муриллио заподозрил, от такого тона и сам он смутился бы.

— Пропал.

— Что? Давно ли?

— Цап сказал, что видел его два дня назад. На пристанях. Он всегда возвращался вечером… ему всего пять…

— Два дня?!

Муриллио видел, как белеет лицо Стонни, как загорается в глазах ужас. — Два дня!

— Цап сказал…

— Тупица! Твой Цап врун! Треклятый вор!

Под таким напором Мирла отступила на шаг. — Он принес от тебя деньги…

— Потому что я чуть его не придушила, да! Что Цап сделал с Харлло? Что он сделал?

Мирла рыдала, прижимая к груди скрюченные подагрой руки. — Он ничего не сделал, Стонни…

— Моментик, — встрял Муриллио и встал между женщинами, ведь Стонни подпрыгнула и подняла руку в перчатке. — Ребенок пропал? Я пошлю весть — я знаю разных людей. Прошу, поступим логически. На пристанях, говорите? Узнаем, какие суда отошли два дня назад — торговый сезон едва начался, их немного. Мальчика зовут Харлло, пяти лет от роду…

— Боги подлые! Ты послала его на улицу, хотя ему только пять!

— Дайте описание. Волосы, глаза и так далее.

Мирла кивала, слезы катились по иссохшим щекам, а все тело дрожало. Она все кивала и кивала…

Стонни отвернулась и убежала, оглашая коридор стуком сапог.

Муриллио удивленно посмотрел ей вслед: — Куда… зачем…

— Это ее сын, видите ли, — прохлюпала Мирла. — Единственный сынок, но она его не хотела, так что он был с нами, а у Цапа ум дурной, но не настолько, нет, так плохо он не мог, он не мог навредить Харлло, не мог!

— Мы его найдем. Так или иначе. Благослови нас Госпожа Удачи, и ребенка тоже. Теперь прошу описать его получше — что он обычно делал — я должен знать все. Все, что вы сумеете рассказать. Все.

Цап смутно, но точно понимал, что окружающие желают видеть его хорошим и потому верят ему, обманывая самих себя; что, даже если истина выползет на яркий свет, ему следует всего лишь изобразить сокрушенное раскаяние — и великая защитница примет его в объятия. Так делают все матери.