Баратол подумал над словами целителя с пурпурными губами — и на один миг увидел его ребенком. Улыбнулся. — Нужно найти подходящее место для кузни. Пройдемся, Колотун?

— С радостью. Теперь я знаю город. Что именно ты ищешь?

Баратол рассказал.

Ах, как хохотал Колотун! И они пошли в темные камеры сердца города, в которых с ревом струится кровь, в которых возможны все виды изолированности. Если вашему разуму хочется именно этого. Если ваш разум подобен разуму Баратола Мекхара, швырнувшего наземь — наземь! — ржавую перчатку!

Вол, самолюбивый вол, мотал головой и втягивал телегу с камнем под арку ворот, в благословенную тень — несколько шагов в прохладе и снова в опаляющий жар. Нежные длинные ресницы задергались — вол оказался во дворе и ощутил рядом сладкую холодную воду, звук капели казался приглашением, запах манил поцелуем, и вверх поднялась голова животного с широким, покрытым еще более нежными белыми волосками носом. Неужели человек, наделенный хоть каплей жалости, не посочувствует бедному усталому волу?

Нет, не посочувствует. Сначала надо разгрузить телегу, и волу придется стоять, молчаливо покоряясь, перемалывая жвачку, громко хлюпая языком и скрипя коренными зубами; мухи безумствуют, но что можно сделать с мухами? Ничего вообще, только ждать, когда прохлада ночи прогонит их прочь и вол сможет поспать, величественно стоя под небом (если выпадет удача). Не на небе ли отдыхают мухи?

Разумеется, познавать мысли вола — значит тратить бесконечное количество времени ради понимания безмятежной простоты травоядных. Так поднимите взоры на двух скользких типчиков, что проходят в ворота — это не рабочие, суетящиеся на восстановлении старого поместья, не клерки или лакеи, не каменщики, не инженеры и не инспекторы, не весовщики и не обмерщики. По виду они просто бездельники и проходимцы, а по сути — еще хуже…

Двенадцать имен в списке. Одно удачно вычеркнуто. Одиннадцать остальных отысканы, но сбежали в последний миг, словно склизкие угри — каковыми они, без сомнения, и являются, научившись увертываться от долгов, неудач и прочих выходок вселенной, явно злонамеренной и приносящей нам злосчастия и что похуже. Однако неудачи громил, посланных выбить долги или осуществить наказание, вовсе не касаются этих двоих, не так ли?

Освободившись от бремени, радуясь несказанной свободе, Скорч и Лефф стоят здесь, в поместье, что скоро начнет сиять, поднявшись из пыли и праха и небрежения, и подобно расшитому каменьями плащу облачит приехавшего богача — нет, женщину, как говорят слухи, женщину под вуалью, но с такими глазами! прекрасными глазами! Вообразите, как раскрылись бы ее глаза, заметь она Скорча и Леффа, нервно сжавшихся, едва показавшись из тени высокой арки. Они оглядываются словно заблудившиеся — или словно воры, готовые бежать с кусками мрамора, или грудами кирпичей, или даже с мешками железных клиньев…

— Эй вы двое! Чего вам нужно?

Виновато вздрогнув, Скорч широко раскрытыми глазами уставился на грузного бригадира — гадробийца с ногами столь кривыми, что он не шагал, а как будто брел сквозь глубокую грязь. Лефф втянул голову, словно инстинктивно уворачиваясь от секиры — не правда ли, это отлично характеризует прожитую им жизнь? — а затем сделал шажок вперед и выдавил улыбку столь кривую и слабую, что ее нельзя было назвать даже гримасой.

— Нельзя ли переговорить с кастеляном?

— Насчет чего?

— Охрана ворот, — сказал Лефф. — У нас уйма полезных умений.

— О. Хоть одно существенно для нас?

— Че?

Лефф глянул на Скорча и увидел, что по лицу друга подобно пожару распространяется паника. Сам он ощущал отчаяние — безумие думать, будто им удастся еще раз шагнуть на скользкую лестницу. Безумие! — Мы… мы могли бы прогуливать ее собак.

— Могли бы? Думаю, могли бы, будь у Хозяйки собаки.

— А у нее будь? — спросил Лефф.

— Что будь?

— То есть у нее есть собаки, которых мы могли бы прогуливать?

— У нее нет даже собак, которых вы не могли бы прогуливать.

— Мы можем охранять ворота! — завопил Скорч. — Вот мы зачем пришли! Чтобы наняться, понимаете ли, в охранники имения. Если вы думаете, что мы не можем мечами махать или самострелы нацеливать, вы нас совсем не знаете!

— Правильно, — ответил бригадир. — Я вас совсем.

Лефф ощерился: — Что вы нас?

— Стойте здесь, — сказал, отворачиваясь, пожилой человек, — пока я ищу Кастеляна Усерлока.

Когда бригадир пропал в пыли (а вол у груды камня завистливо следил за ним), Лефф повернулся к Скорчу: — Усерлок?

Скорч беспомощно пожал плечами: — Никогда о таком не слышал. А ты?

— Нет. Конечно, нет. Я бы припомнил.

— Что?

— Что? Ты Худом клятый идиот!

— Что мы тут забыли, Лефф?

— Торвальд сказал нам нет. Помнишь? Полное нет. Он слишком хорош для нас. Ну, так мы ему покажем. Наймемся в это чудное имение. Как стражники. В мундирах с начищенными пряжками и плетеными «лентами миролюбия» на мечах. Он проклянет себя, что отказался от нас как партнеров и вообще. Клянусь, это его жена — она нас никогда не любила. Особенно тебя, Скорч. Ты во всем виноват, и я тебе никогда не забуду, даже не уговаривай.