— Почему? — задал себе вопрос Савва Николаевич.

Нет мотивации! В «старое» время служба в милиции считалась символом государственной причастности, и деньги по большому счету особого значения не имели. Сейчас же, что мент, что военный — как бы фигуры людей-неудачников, но при власти. А значит, используют они ее на всю катушку. Другой-то работы вообще нет. Не может государство долго прожить, если его структуры заинтересованы в личном обогащении больше, чем в службе Отечеству. Создается впечатление, что кругом одни воры и взяточники. Нет, они не говорят об этом, скорее совсем наоборот, уверяют граждан в бескорыстном служении отечеству. Но откуда у госслужащих, людей, отработавших один всего срок, да что срок — один год при большой должности, вдруг образуется состояние, которого хватит на безбедную жизнь до конца дней своих.

Из этих невеселых и одолевающих его в последнее время мыслей Савву Николаевича вывела дежурная медсестричка:

— Савва Николаевич, — она осторожно пошевелила пациента за плечо, — к вам пришли.

— Что? — не понял Савва Николаевич.

— К вам приехала жена… Мы сейчас ее к вам приведем. Доктор просила вас принять успокаивающее, и встреча не более пяти минут. Савва Николаевич, вы только, пожалуйста, не волнуйтесь…

В это время дверь распахнулась, и в проеме показалась Людмила Сергеевна. Она стремительно подошла к постели Саввы Николаевича.

— Саввушка! Ну здравствуй! Как ты себя чувствуешь? — Она присела на край кровати, нагнулась и поцеловала Савву Николаевича. — Слава Богу, теперь я спокойна. Врач сказала, что у тебя все нормализовалось — и давление, и ЭКГ. Сделают контрольные анализы и отпустят домой. Я без тебя не уеду…

Савва Николаевич смотрел на жену и не мог насмотреться. Кажется, он ее знает давным-давно, больше сорока лет, детей вырастили, внуков, но каждый раз при встрече с ней он испытывал то же ощущение, как когда-то при первых свиданиях: восхищение и удивление. Он удивлялся ее оптимизму, вере во все хорошее и душевной любви к своим близким.

— Саввушка, ты не представляешь, как я к тебе пробивалась; только звонок губернатору помог. Вернулась домой — тебя нет, записки нет. Звоню к тебе на работу; говорят, что ты больной и лежишь в Валдайской больнице. Но туда категорически никого не пускают. Господи! Звоню губернатору. Прошу, чтобы дали разрешение на выезд и встречу. Охрана около больницы такая, что без специального указания не пройдешь… Спасибо, что разрешил.

— Как ты добралась. С кем?

— Твой шофер Паша привез. Передавал тебе привет от себя и всех. Ждут тебя… Ну как ты сам-то себя оцениваешь?

— Вполне нормально. Не волнуйся, все тяжелое позади. Сейчас, если бы врачи не запрещали, смог бы уже ходить, но не разрешают. Сама понимаешь, я человек дисциплинированный.

— Ты, Саввушка, не спеши. Меня устроили в гостинице, буду здесь столько, сколько надо. Чего тебе принести из еды или питья? Сегодня я ничего не успела.

— Ничего не надо. Ты же видишь, режим питания специфический. Не стоит нарушать. Если будет, купи гранатового сока. Хочется чего-нибудь такого кисленького, и потом, он полезен для моих болячек…

— Хорошо, хорошо, Саввушка, постараюсь разыскать.

В дверь вошла лечащий врач и улыбнулась Савве Николаевичу, тихо тронула плечо женщины.

— Людмила Сергеевна, вам пора. Савва Николаевич должен отдыхать, набираться сил.

После ухода жены в палате вдруг поднялся шум:

— Как, одних можно посещать родственникам, других нельзя? Где демократия? — гремел на всю палату голос высокопоставленного чиновника из Москвы с кардиостимулятором. — Безобразие! Требую немедленно главного врача, пусть объяснит, как так можно.

Но тут неожиданно подал голос молчавший все это время шестой человек в их палате. Все о нем даже забыли: кто он и что из себя представляет, никто не знал.

— Послушайте, как вас там, Клавдий Аркадьевич, кажется, оставьте в покое профессора и его жену. Савва Николаевич спас не только меня, но еще с десяток человек в этом аду. А сколько он их спас за свою многолетнюю работу, трудно представить. Но думаю, тысячи и тысячи… Он лежит в такой же общей палате, как и мы, ничего ни у кого не просит. Хотя у него на это есть моральное право… Но он им не воспользовался.

Человек закончил взволнованную речь и вновь замолчал… Белые бинты, опоясывающие его, как куклу, не давали возможности разглядеть мужчину подробнее.

— Да кто вы такой, чтобы командовать? Здесь не тюремная камера, хотя и очень похоже, — взорвался гневом больной с кардиостимулятором.

— Заткнись, московский дундук… Ты ничего не понял. Нет тут твоей власти, она закончилась за Садовым кольцом. Здесь Россия, и твои законы нам не указ, понял? — вдруг заступился за забинтованного пациента молодой человек с повязкой на голове.