— Не тыкайте мне, я с тобой гусей не пас… — завелся Клавдий Аркадьевич.

Неизвестно, чем бы эта перепалка закончилась, но тут неожиданно в палату вошла главный врач с двумя санитарками, которые тащили носилки.

— Геннадий Андреевич, вас будем эвакуировать. Вертолет уже ждет.

— Куда? — поинтересовался забинтованный пациент.

— К вам, в Санкт-Петербург…

— Пожалуй, полечу! Савва Николаевич, не составите мне компанию? Полетим вместе, если главный врач разрешит. Профессора Мартынова я хотел бы захватить с собой, если состояние его позволяет, Наталья Юрьевна, — обратился к главному врачу забинтованный пациент.

— Нет-нет! Ему нельзя! Через день Савва Николаевич будет транспортирован к себе домой. Договоренность имеется во всех инстанциях. Санитарный вертолет уже заказан. И потом, к нему сегодня приехала жена и ждет его, — ответила главный врач больницы.

— Это, конечно, меняет дело. Но мое предложение в силе.

Когда его проносили мимо Саввы Николаевича, пациент попросил остановиться.

— Савва Николаевич, меня трудно сейчас узнать. Моя фамилия Красновидов. Мы когда-то с вами встречались у нас в Питере по делу об институте пульмонологии, помните?

— Ааа… — осенило, наконец, Савву Николаевича. Вот когда он слышал этот голос. — Так это вы? — не то удивленно, не то удовлетворенно произнес Савва Николаевич.

— Кстати, Савва Николаевич, Мельниченко просила передавать вам привет, интересовалась, как вы, и просила, если что, перевести вас в Санкт-Петербург. Говорит, что помнит вас со студенчества, — вступила в разговор главный врач.

— Да, да, это так, — ответил тихо Савва Николаевич. — Спасибо Валентине Ивановне за приглашение, но я не поеду… Меня через день переводят к себе, можно сказать, в родной дом. И жена здесь… Так что я остаюсь.

— Ну как знаете. Выздоравливайте! Спасибо за то, что спасли меня, и до свидания, — попрощался Красновидов.

Савва Николаевич кивнул в знак согласия.

— И вам всего хорошего.

Красновидова унесли, а Савва Николаевич, оставшись один на один со своими мыслями, опять погрузился в прошлое, словно в нем ища опору и поддержку себе сейчас, когда он такой беспомощный…

Савва Николаевич живо вспомнил студенческий «разбор полетов» в комитете комсомола института, когда его пропесочивали за посещение концерта Высоцкого. Рыжая (крашеная) девица со стрижкой «Каре», представленная собравшимся, как инструктор обкома комсомола, и была Валентина Мельниченко. У нее тогда была другая, девичья, фамилия — кажется, Соснина или Елкина. Савва Николаевич напряг память. Да, точно Елкина. Он тогда еще подумал, что девица наряжена и яркая, как новогодняя елка, подстать фамилии. Воспоминания о далекой юности нахлынули на Савву Николаевича, унося его все дальше и дальше в розовый туман. Он отчетливо вспомнил все детали того непростого для него собрания, когда решалась его судьба: быть или не быть ему студентом, а в конце-концов и тем, кем он теперь стал — врачом.

— Судьба все же была благосклонна ко мне — мелькнула молнией мысль в голове Саввы Николаевича. Староста Федорченко, комендант Вася, его заступница Светочка, ребята из его десятой комнаты в полном составе — все пронеслись перед его мысленным взором, словно и не было почти полувековой дистанции между ним юным студентом Саввой Мартыновым и теперешним, увы, пожилым Саввой Николаевичем.

Чем же закончился тот день? Савву оставили в институте благодаря заступничеству Светланы. Потом он пришел к себе в общагу и отомстил обидчику… Сколько лет прошло, но ему и сейчас стыдно за тот поступок. Он тогда ударил «кронштадского мальчика» в лицо кулаком. Брызнувшая кровь из носа и тихий стон… до сих пор стоят перед ним, как немой упрек. Нет, Савва не дрался, он наказал виновного, того кто предал его, как тогда говорили, «заложил». Провинившийся сам во всем потом сознался. Как услышал разговор Саввы с Владом, его земляком, приглашенным на концерт Владимира Высоцкого в Политехе, как написал письмо, отнес его в Смольный и опустил в ящик для писем и заявлений граждан.

Однокашник завидовал независимому характеру Саввы и успехам во всем: в учебе, в спорте. А еще тому, что Савва легко, шутя общается со всеми, тому, что его любят девчонки всего цикла. Зависть — вот что толкнуло на предательство «кронштадтского мальчика», маменькиного сынка, пристроенного в институт по просьбе отца, секретаря Кронштадтского райкома, пожелавшего (чтобы сынок лучше изучил народ) поселить его в студенческом общежитии. Папочка оказался, кстати, порядочным человеком и не стал «давать ходу» делу об этой драке. Он приезжал в институт на разборку и понял, почему досталось его сыну.

Осадок злого, хотя и мотивированного, поступка остался у Саввы Николаевича на всю жизнь. Тот удар ему часто вспоминался и служил своеобразным тормозом, когда нужно было снова «махать» кулаками. Бить по лицу — не лучший способ выяснения отношений, хотя иногда так хочется кому-нибудь врезать по морде, что спасу нет. Но Савва Николаевич, получив прививку от «злости» в той далекой юности, старался больше «не махаться руками».

«Бить нужно головой, мозгами», — сказал он себе однажды и придерживался этого правила всегда.

Ну ладно, а что там с моей Светочкой? Они симпатизировали друг другу, и злые языки на цикле даже стали поговаривать об их близких отношениях. Савва Николаевич улыбнулся, вспомнив об этом. Он стал бывать в гостях у Светы. У той была прекрасная четырехкомнатная квартира в обкомовском доме с видом на Неву. Савва никогда бы не подумал, что эта простая в общении девушка — дочь знаменитости: не только известного адмирала, но и ученого с мировым именем. Его частые поездки по заграничным симпозиумам удивляли Савву не меньше, чем полеты очередного космонавта в космос. Заграница для Саввы была чем-то тайным и неведомым, а потому притягательным и очень заманчивым.