Нормальной квартиры у нас тогда не было. Все какие-то времянки, бараки… а мыться ходили в баню, и мама брала меня с собой. Считали маленьким. Представь: я один, как султан, со своей пиписькой, а вокруг голые бабы. Целая толпа голых баб. Сверкают от воды — молодые, старые, всякие, я на них во все глаза смотрел, сравнивал, запоминал. Знал, стервец, что скоро маленьким быть перестану, и кончится эта лафа.

И к детскому саду, Мариша, вырос из меня конкретный сексуальный маньяк. В натуре по Фрейду. Писька не стояла еще, а уже лазил к девочкам куда и чем только можно было. Да и они туда же… Любовь была у меня самая большая — Оля. Страшно сексуальная девка была, такая же, как и я. Спрячемся с ней куда-нибудь за шкафы и давай наслаждаться друг дружкой. Я ее ублажаю, она меня, и материмся при этом, как сапожники.

Знаешь, ведь я по натуре беззлобный. Если матерюсь, то лишь чтоб себя подзадорить. С детского сада с парнями не дерусь — боюсь получить по роже… Вот бабам — им от меня достается… по разным причинам… На тебя вот руку поднял — ну это, наверно, с испугу. Наверно, ты права, я где-то трус. Просто трус, короче.

Я еще никому всего этого не говорил, веришь? Даже себе самому не говорил… Не знаю, почему тебе стал. Как плотину какую-то прорвало — от потрясения, должно быть. Плохой сегодня для нас день оказался. Нужно как-то исправлять. Может, как-нибудь вместе…

На чем я остановился? Ну конечно: на Оле. Ты, говоришь, минетчица; вижу, думаешь, мне этого не понять. Типа, грубый я, неотесанный. Это да… но я не всегда был таким. Меня жизнь переломала… Вот Оле — вот ей я давал сосать, и сам ее тоже куннилингусом баловал. До сих пор запах помню. А раз она обсикалась на меня — сказала, не сдержалась от удовольствия, но я думаю, соврала. Думаю, специально обсикалась. Теперь уж мне этого не узнать… Я так и не понял, понравилось мне или нет. Фрейда не знал же тогда… Вот запах запомнил, это точно.

Мы, то есть мы с родителями, целых три года жили на одном месте, и в школу я вместе с Олей пошел — в один год, но в разные классы. Хотели в один, но не получилось. Очень мы оба мечтали, как будем за одной партой сидеть и во время урока лазить друг дружке в трусики… Но судьба сложилась иначе. Можно было, конечно, родителей попросить, чтоб в один класс… чтоб поговорили с администрацией… но мы оба побоялись, и я, и Оля.

И все равно мы дружили, встречались тайком у нее на квартире, после продленки, пока штрихов дома не было, в смысле родителей, и такое счастье продолжалось до весны. Весной мы опять переехали, и пришлось мне расстаться навсегда с девочкой Олей, моей большою любовью. Переживали мы оба ужасно, море слез пролили. При прощальном свидании у меня встал первый раз. Помню, сосет она мне и ревет… и сосет и ревет все сильней… и тут — как встанет! У нее аж слезы высохли, а у меня тоже. И начали мы его рассматривать и щупать.

«Вот ты и вырос, — сказала она. — Это от горя. От этого быстро взрослеют, я знаю».

«Только мужчины, — спросил я, — или женщины тоже?»

«Все — и мужчины и женщины».

«Значит, — говорю, — и ты должна повзрослеть».

«Наверно», — отвечает она мне, но неуверенно.

«Или ты не горюешь?»

«Если б не горевала, то не плакала бы».

«Значит, повзрослела. Давай посмотрим».

«А что должно быть?»

«Не знаю».

«Может, целка сломаться должна?»

«Нет. Целку ломают мужчины».

И тут она говорит: «Сломай мне целку».

Я испугался.

«Ты что, — говорю, — мы не женаты. Если узнают, нас посадят в тюрьму».

«Малолеток не сажают».

«Да? А вдруг будет ребенок?»

«Не будет, — говорит она, — ведь у меня еще не было месячных. А раз нет месячных, то не будет беременности; а раз нет беременности, то нет и ребенка».

«А вот и не так, — говорю я, — вовсе наоборот: если нет месячных, тогда и получается беременность. А потом и ребенок».

«Глупости какие».

«Совсем не глупости. Я точно знаю».

«Откуда же тебе знать? — хихикнула она. — Разве у тебя были месячные?»

Мы посмеялись ее шутке.

Вообще-то я знал об этом из разговора мамы с ее подругой — подслушал попросту разговор — но после Олиных слов засомневался. В самом деле, подумал, ведь у совсем маленьких девочек, ясельных например, месячных тоже нет! Но что-то ни одна из них никогда не беременела. Насколько я знал.

«Ну так что, — спросила Оля, — ты меня трахнешь?»

«Да».

«Давай».

И вот она ложится передо мной, расставляет ноги, накладывает пальцы на свои срамные губы и растягивает их в стороны. Я ложусь сверху, нащупываю своим членом ее самое глубокое место и давлю туда все сильней и сильней. И чувствую, мне становится больно.

«Не так, — говорит она, — наверно, никто тебе не объяснял, как это делается. Нужно туда-сюда, туда-сюда. А я буду тебе подмахивать».

Тут у меня возникает подозрение.

«А ты, — говорю, — с кем-то уже трахалась, что ли?»