— Чего? На морозе?

— Ты прав, — она подумала, что на морозе его почерк может исказиться, — зайдем в подъезд.

— Ну ты и штучка…

Зашли в подъезд.

— Пиши, — она достала из сумки бумагу, пастик и книжку, чтоб подложить, сунула ему в руки. — Расписка. Я, такой-то… написал?

— Ну.

— …обещаю участвовать в побеге такого-то…

Он перестал писать.

— Как это — участвовать в побеге? Бежать вместе с ним, что ли? Ты меня, может, посадить надумала?

— В организации побега, — поправилась она. — Устроит? Ведь это же правда.

— Ох, под монастырь подведешь…

— Трус, — сказала она с презрением. — И дурак. Я, кажется, все тебе объяснила.

— Ну уж не трус! — вскинулся он. — И насчет дурака полегче, не то…

Он замолчал и буркнул:

— Х-- с тобой, диктуй.

— В организации побега больного такого-то, — сказала она. — Из областной больницы номер два. Путем…

Если я продиктую «путем изъятия и уничтожения документов, путем исправлений, подделок подписей и простановок печатей», подумала она, он точно обделается.

— Путем переоформления соответствующей служебной документации. Написал?

— Ну…

— В обмен на половой акт с его дочерью Мариной.

— …Мариной, блин…

— Подпись. Дата.

Он дописал расписку и отдал ей книжку и пастик, а расписку не отдал, продолжал держать в руках нерешительно. Хлопнула дверь, в подъезд зашли люди — веселые, громкие с мороза. Она успела заметить, как Этот быстро сунул расписку к себе за пазуху, перед тем как они прижались друг к дружке, отвернулись к батарее — обычная подъездная парочка.

Люди прошли. Он вытащил расписку, перечитал.

— А если не дашь? А расписку получишь?

— Если не дам…

Может, сказать ему, что я девочка, подумала она. Что если не дам, значит, так и останусь девочкой, а значит, расписка его вроде как недействительна… бесполезна…

Нет, не так. Не нужно ему подавать эту мысль. Вдруг уговорю в попку… тогда расписка должна обязать его безусловно, без всякой такой казуистики.

— Как же не дам? — спросила она. — Не дам, значит, не сделаешь… Подумай, кому из нас это нужней.

Он сложил расписку пополам. Он медлил.

— Змей тебя побери, — пробормотала она. — Хочешь прямо сейчас?

— Ну уж нет. Хочу на койке, как положено.

— Тогда давай расписку, и пошли.

Он протянул ей расписку. Она взяла ее.

— Не бойся, — сказала, — не обману.

Они вышли из подъезда.

— Завтра, — спросил он, — во сколько придешь?

— Ты и впрямь дурной, — сказала она, беря его под руку, — завтра что? Пятница. С чего бы я пришла в пятницу? Разве посещения разрешают в пятницу? Сам же хочешь нас обоих, это… под монастырь.

— Значит, в субботу?

— Значит, так. По обычному графику.

— Давай провожу, — неловко предложил он.

— До автостанции? Далековато…

— Ну, хоть до остановки…

— До остановки — давай.

Он проводил ее до остановки автобуса. На следующей остановке она вышла, перешла через дорогу и поехала в обратную сторону. Она ехала на вокзал, чтобы выкупить пару заказанных накануне плацкартных билетов, затем к Корнею, чтобы его покормить, а от него — в общежитие, место сегодняшней ночевки. Она ехала и думала об Отце.

…А что же Отец?

Дважды в неделю, в среду и в один из выходных, она являлась в больницу и по несколько часов общалась с Отцом. Посещения разрешались в оба выходных, и она, конечно, хотела бы это использовать, но столь частые визиты (тем более, якобы из уезда) привлекли бы чрезмерное внимание, и она лишилась бы полезной привилегии сказать: «как раз в тот день меня не было». Вначале эти свидания проходили внутри корпуса — не из-за особого режима, а просто потому, что стояли холода, и она боялась, что Отец простудится; потом стало потеплее, и можно было уже прогуляться под ручку по территории.

Отец выглядел в целом как всегда, как и раньше; только по одному и можно было сразу отличить Отца нынешнего от прежнего — по резкому больничному запаху, которым здесь было пропитано буквально все. При спокойном и неторопливом общении, однако, становились заметны и другие отличия — например, Он был теперь постоянно задумчив, самоуглублен; иногда начинал беспокойно и беспричинно оглядываться, как бы ожидая опасностей со стороны — именно так Он вел себя в тот самый злополучный вечер, когда пропала собака и Он предложил отменить сладкий час. Она не пыталась выяснить, что с Ним. Слишком много всего навалилось на Отца — участок, сизо… экспертизы… теперь это так называемое лечение, последствия которого в любом случае придется преодолевать… Она ничего не сказала Ему о своих делах, о планах. Мало ли как действует то, чем они Его пичкают… еще проговорится… а потому — то же, что и для всех — учеба в районном училище… угол у старушки…