Он, видно, чувствовал, что она не вполне откровенна с Ним, слегка как бы дичился; когда они впервые оказались более или менее одни, вне близкого обзора, она обняла Его и, делая вид, что расстегивает свою пуговицу, нащупала сквозь больничную пижаму любимого Царя. Она погладила Его, такого теперь недоступного, тоскливо завидуя больничным сестрам, которые могли видеть Его во время каких-нибудь процедур… и Он внезапно отстранился.

— Не нужно, доченька… Не сейчас.

— Но тебя могут не скоро выписать, Батюшка…

— Ну, так что ж. Будем ждать, значит.

— Как это, Батюшка? Ты меня разлюбил?

— Что такое ты говоришь, глупая…

Она заплакала.

— Батюшка… обещаю… все, все будет как прежде…

— Будем надеяться, — сказал Он мягко и погладил ее по голове, — вот тогда и поласкаешь Меня…

Она тихонько всхлипывала, как бывало в детстве.

— …а сейчас расскажи что-нибудь про учебу…

И вот настала суббота — канун Восьмого Марта, славного праздника — и она явилась пораньше, с подарочками для тех, кого не будет завтра; многие такие же, как она, посетители делали то же самое, мужчины несли цветы, женщины были накрашены и возбуждены, явно готовились к вечерней пьянке и так далее — нормальный Международный Женский День в сумасшедшем доме.

Хороший денек, подумала она. Чтобы потерять невинность и вообще. И завтра тоже хороший. Но самый лучший день — понедельник. В понедельник Его привезли сюда, в понедельник и вывезут. Дай-то Царь… Если сегодня это получится, устрою завтра Корнею праздничек… женский день… Скажу, не выдержала, сама проткнула. Пусть хоть потешится напоследок… Он заслужил…

Коротко повидалась с Отцом — короче, чем обычно. Сумасшедший день, Батюшка… Кстати, не удивляйся, если увидишь меня в неурочное время, хорошо?

Рассталась с Отцом. Дай-то Царь… Этот подошел, воровато оглянулся и извлек из-под халата цветочек.

— Это тебе.

— Спасибо. Трогательно…

— Иди к той двери, где выносят — знаешь?

— Ну.

— Все-то ты знаешь…

Она пошла. Обогнула корпус, осторожненько зашла, вроде никем не замеченная. Этот уже стоял там за дверью, возбужденно дышал вокруг спиртовым перегаром.

— Идем.

Он поднялся на три ступеньки, заглянул в коридор, махнул ей рукой, чтобы шла быстрее. Они миновали несколько дверей, и он достал из кармана ключ и отпер очередную.

— Заходи быстренько.

Они зашли. Это была маленькая палата, с двумя пустыми застланными койками, закрашенным окном, шкафом и умывальником. Без стола. Даже почему-то без единого стула.

Этот запер дверь за собой, повернул ключ и оставил его в замке.

Комната для забав, подумала она. В самом деле, зачем в такой комнате стулья? Одежду можно повесить на спинку койки… или в шкаф… а на стекле, между прочим, процарапано матерное слово… и посредине буквы «Х» краска ободрана… сквозь нее можно и подсмотреть…

— Вот мы и одни, — довольно сказал Этот и потер руки. — Давай. Раздевайся.

— Погоди, — сказала она, — ты вчера сделал что должен был? В администрации?

— Да, да. Раздевайся, говорю.

— Я хочу посмотреть.

— Что еще посмотреть?

— На печать. На документы.

— Слушай, — нетерпеливо сказал он, — ты специально? Сказал, сделал… после покажу… Я хочу, понимаешь? Не выводи меня… не то…

Она начала раздеваться. Он снял халат и расстегнул пояс. Его глаза налились красным, как у быка, раздраженного пиками и бандерильями, видящего перед собой одну кровавую цель и более ничего.

Она сняла с себя часть одежд и присела на койку.

— Ну, — подбодрил он.

— Я только хотела тебе сказать…

— Что еще? — злобно процедил он сквозь зубы. — Опять что-то придумала?

— Нет… ничего такого… просто я…

— Ну?..

— Дело в том, что я девочка, — выпалила она.

Он изумленно уставился на нее.

— Ты понял, что я сказала?

Он слегка заулыбался.

— Понимаешь, у меня с этим проблемы. Тебе может не понравиться… Давай лучше в попку, а?

Он подозрительно прищурился.

— Трипперок небось… или еще чего?

— Да нет же, — досадливо мотанула она головой, — если бы это, разве бы я… Говорю тебе, просто девочка.

Он разулыбался до ушей. И захохотал.

— Ты… ой, держите меня! Ты — девочка!..

— Представь себе, — сказала она тихо.

— О-хо-хо-хо… Знаем мы таких девочек…

— А если правда? — спросила она.

Он перестал хохотать, пододвинулся, наклонился, положил руку ей на плечо, приблизил к ее лицу свою продувную, шкодливую рожу и, осклабившись, окутав ее облаком перегара, издевательски переспросил: