Смотрю, она краснеет.

«Нет. Мне просто рассказывали. Девчонки».

«Врешь».

«Не вру».

«А чего тогда покраснела?»

«А ничего. Будешь трахаться, или поссоримся?»

Я растерялся — лежу на ней и молчу, не знаю, как быть. Если она меня предала, значит, нельзя мне ее трахать. А если нет?

«Дурак, — говорит она. — Если бы я уже трахалась, у меня бы целки не было».

За дурака я, конечно, должен бы ей по шее, но я понимаю, что она права — я сто раз видел ее целку, пальцами щупал и так далее. Что же она покраснела, думаю я. Но делать нечего — опять вставляю в нее свой член и начинаю делать туда-сюда, как она сказала.

«Кайф», — говорит она.

Я тогда был слишком молод, чтоб кончить, но мне тоже было хорошо. Потом мы оба устали и остановились.

«Теперь я твоя любовница», — говорит она.

«Но я еще не сломал».

«Все равно. Ах, если бы ты не уезжал…»

«Да, — говорю, — тогда бы сломал когда-нибудь».

«Быстро бы сломал. Ты хорошо трахаешься».

Тут я снова начинаю ее подозревать — если она никогда не трахалась, то откуда ей знать, что хорошо и что плохо? Но она опять как заревет, и я, глядя на нее, тоже. Сидим и ревем, слезинки друг с дружки стираем. Долго так сидели, пока не пришли ее родители. Ну, мы уже, конечно, к этому времени оделись.

Ее мама меня потрепала по голове.

«Здравствуй, Вася, — говорит, — я слышала, ты уезжаешь?»

«Ну».

«Жаль, — говорит. — Уж такой хороший женишок».

Уж не женишок, хотел я ей сказать, а потом вспомнил, что целку-то не сломал, и осекся. Да и вообще, мама есть мама. Хотя у нее сиськи были, скажу я тебе… У Оли-то, ясно, никаких еще сисек не было.

«Я, — говорю, — буду письма писать».

«Пиши, — говорит мне ее мама, — письма дело хорошее». — И вздохнула, грустно так, будто вспомнила из своей жизни что-то похожее — я даже чуть опять не заревел.

«Все, — говорю, — пошел. Прощай, подруга».

«Мамочка, — спрашивает тут Оля этаким невинным голоском, — можно мне Васю поцеловать на прощанье?»

«А ты его любишь?» — спрашивает ее мама. В другое бы время я подумал — провокаторша, а так это был серьезный какой-то разговор. И веришь, Оля моя нисколечко даже не задумалась, не застеснялась.

«Конечно, люблю», — говорит, и опять слезки на глазах появляются.

«Ну, тогда поцелуй».

Оля меня — чмок в щечку! Я рожу скривил и говорю:

«Разве так целуются на прощанье?»

«А как?»

«Надо в губы».

Она опять покраснела и на маму косится.

«Что ж, — говорит мама, хорошая женщина. — Вася прав; на прощанье целуются в губы».

«Тогда, — говорит Оля, — ты, мама, отвернись».

Мама отвернулась, и мы с Олей поцеловались. Быстро, конечно, но крепко, взасос, как положено.

И расстались. Разошлись, как в море корабли.

Вот так, Мариша, состоялась моя первая и последняя в жизни любовь. Потому что потом все было хуже. Ни одна из тех, что я встречал в других городах, Оле и в подметки не годилась. Ну, конечно, еще какое-то время — письма… но что письма! Я как начну письмо, так сразу вспомню об ее писечке… пишу какую-то х--ню про учебу, и слезы капают на листок…

При своих последних словах Этот заплакал, и Марина испытала к нему что-то похожее на сочувствие.

— Эй, — сказала она, — перестань. Бывает и хуже.

Он поднял на нее тоскливый, измученный взгляд.

— Я знаю, что я плохой… но это же не просто так… Плохие тоже люди… и не с кем поделиться… душу раскрыть… а так иногда хочется…

— Я понимаю тебя, — сказала она.

— Понимаешь — что? Как плохо, когда некому душу раскрыть, или…

— Полностью понимаю.

Его взгляд наполнился благодарностью.

— Я так и знал… сразу подумал, что ты поймешь…

Она усмехнулась.

— Сейчас врешь.

— Да… вру… Ну, не сразу… постепенно…

Марина встала, заперла дверь, подсела к Этому и расстегнула его штаны. Он вздрогнул и обмер. Она проникла сквозь его одежды, нащупала Царя и слегка сжала Его в своей ладони. Царь был забитый, жалкий, испуганный.

Он нерешительно коснулся ее запястья. Пополз пальцами вверх, к локтю. Потянулся к ней обеими руками.

— Этого не надо, — строго сказала она.

Он отдернул свою руку и кивнул, как маленький мальчик, в то время как ее рука оставалась где была.

— Продолжай.

— Что продолжать?

— Продолжай рассказывать.

— Я… так не могу…

— Можешь.

— Да… могу…

— Запомни, — внушительно сказала она, — с тобой ничего не произошло сегодня. Ничего страшного, ничего особенного. Просто ты узнал кое-что новенькое. Чего раньше не знал. Твой… — она запнулась, — твой пенис в полном порядке. Вот смотри…