Джаред, конечно, не возражал против поездки сестры в мой замок в Хорллилох, но сама Доротея восприняла эту идею прохладно.

— Я в этом положении не могу ехать верхом!

— Мягкая повозка изготовлена в Корнхолле, и она уже в Харперхолле. Там мягкие подушки, и окна завешиваются плотным пологом.

— Я поеду в темной коробке?!

— В повозке сделаны окна на потолке.

— А стекло не упадет мне на голову, государь?

— Я буду рядом всю дорогу, малышка и укрою тебя от любых опасностей!

Доротея наконец-то согласилась ехать. Но с собой она потребовала взять трех камеристок и пять служанок. Она, как истинная женщина, собиралась два дня в дорогу, набрав огромное количество сундуков. Их с трудом удалось разместить на пяти повозках.

Новая повозка графине понравилась. Ее камеристки ахали и закатывали глаза, разглядывая сиденья, набитые конским волосом и обтянутые бордовым бархатом. Стены также обиты войлоком и обтянуты бархатом. Повозка не была поставлена на колеса, кузов был подвешен на двух длинных и прочных жердях между запряженных попарно лошадок. Скорее это были огромные носилки с лошадьми вместо слуг–носильщиков.

Слуги–ездовые сидели верхом на крайних лошадях и управляли ими. Единственная проблема — эти носилки занимали всю дорогу, и первый же встречный нам обоз или верховой должен будет съехать с дороги на обочину.

Распрощавшись с бароном Джаредом, мы выехали из замка. Доротея прослезилась.

— Государь, вы обещали быть рядом!

— Как только выедем из городка, дорогая графиня!

Когда мы выехали из Харперхолла, сопровождаемые толпой любопытных горожан, графиня повторила свою просьбу.

Пришлось перебраться в ее повозку.

Кроме Доротеи, трех камеристок и меня здесь расположилась Габриель, по–прежнему в мужской одежде. Все кутались в теплые плащи. Под ноги графине положили глиняные грелки, залитые кипятком. Круглые оконца на потолке давали много света. Повозка мягко покачивалась.

Девушки–камеристки испуганно и с любопытством разглядывали меня украдкой. Но стоило мне посмотреть на них, как тут же потупляли взор.

— Смею предложить вашему величеству и вашей светлости одну новеллу, весьма поучительную и веселую!

Габриель завладела всеобщим вниманием.

Сегодня она была настоящей красавицей. Слегка румяные щеки, длинные черные ресницы, алые пухлые губы, идеальные дуги бровей. Она была хорошенькой и раньше, но теперь она овладела новыми видами магии и поставила их себе на службу. Бледная, пополневшая Доротея выглядела рядом с нею дурнушкой. Обе понимали это прекрасно, что не улучшало эмоциональную атмосферу внутри повозки.

— Государь, прелестнейшие дамы, на свете много недалеких мужчин и женщин, искренне уверенных в том, что лишь только девушка наденет черную рясу, то она более не женщина и не ощущает женских желаний, точно, став монахиней, она превратилась в камень. Когда эти люди вдруг услышат что-то противоположное этой их глупой уверенности — то они так смущаются, словно свершен великий грех против природы, и они не думают не о себе, ни о том, что их не смогут удовлетворить великие силы праздности и одиночества. Множество есть людей, уверенных, что лопата и топор, каждодневный труд в поте лица лишают крестьян всяких похотливых мыслей и желаний, делая грубыми их ум и понятливость. Это вовсе не так, что я и желаю разъяснить вам этой небольшой новеллой…

Габриель рассказывала одну из новелл Джона Уэллса, что я прихватил с собой. Но руки до них не дошли. Я только вчера вечером закончил чтение книги Бранхэрда — последнего дракона Конфландии.

Он писал ее сам. Причем два листа были посвящены подробным описаниям того, как он изготовил пергамент, содрав кожу с сотни девушек, а тушь изготовил из желчи десяти стариков…

Эти два листа я пропустил.

Бранхэрд, старый циник, самовлюбленный, эгоистичный, вовсе не был жестоким в своем понимании. Люди для него были лишь рабочим и домашним скотом, как для людей кони, свиньи и куры.

Вы же, надевая перчатки из мягкой кожи, не кручинитесь о горькой участи свинки или теленка? Так и Бранхэрд, забив для нужд своей книги сотню женщин, не считал себя ужасным чудовищем.

Книга была наполнена самовосхвалением. Двухтысячелетний дракон, похоже, впал в детство — он хвастался сам перед собой так по-детски непосредственно!

Самое интересное это описание Исхода. Драконы ушли из нашего мира, в другой, соседний, открыв Дверь и прихватив с собой многих магических существ, например, сильфид.

Дверь в соседний мир, в котором не было людей и где драконы могли жить в покое, была открыта здесь, на острове, и мой отец — Дархэрд, остался около нее привратником. Дверь открывалась и закрывалась только из нашего мира. Кто-то должен был остаться…

Бранхэрд не ушел в соседний мир, он как капризный эгоцентрист не желал делать так, как делают другие. Подозреваю, что если бы драконы заявили о том, что запрещают Бранхэрду уходить в соседний мир, то он бы из чувства противоречия отправился бы туда первым! Моего отца Бранхэрд иначе чем молокососом и неоперившимся птенцом в книге не называл.