Шрифт:
приводить нас с Ирой в пример. А соседу — подмигивать всякий раз, когда я выхожу из
дома и сталкиваюсь с ним на лестничной клетке. Мы с Ирой поломали три дивана, и не
собираемся останавливаться на достигнутом: всякий раз, едва я кончаю, мне хочется
начать снова и снова, и я падаю куда-то, лежа на этом приятном, чуть полном, моем
обожаемом теле. Безусловно, я счастлив. Безусловно, есть одно "но".
Она не любит делать это при свете, и она не любит, чтобы я просто смотрел на нее
обнаженную.
Поэтому она, — едва мы съехались, — попросила меня заложить кирпичами окошко в
ванную. Я так и сделал, но один кирпич можно легко вынуть, хоть он с виду и прочно
лежит в гнезде. Я аккуратно вынимаю его, и, не дыша, гляжу на Иру. Она стоит в
ванной, и мылится, чуть повернувшись боком к двери. Даже когда в ванной никого нет,
Ира все равно себя стесняется.
— Бог мой, — однажды я не выдержал, — ну, кого ты стесняешься?! У тебя
потрясающая, слышишь, потрясающа, фигура. И говорю я это тебе не потому, что мы
вместе живем. Это и в самом деле так!
Я искренен. Арабы, снимающие квартиру на втором этаже, с ума сходят, когда видят
Иру. Я с ума схожу, когда вижу Иру. Весь мир с ума сходит, когда видит, — а он видит ее
всегда, поэтому мы живем в таком сумасшедшем мире, — Иру. Но, сколько бы я не
говорил об этом Ире, она отвечает только одно.
— Я стесняюсь.
Когда я поделился этим, — изрядно, признаюсь, выпив, — со своим преподавателем
старославянской литературы, тот выдвинул свою гипотезу. Ее стеснение, — сказал он
мне без утайки, как самому способному и любимому студенту, — никоим образом не
связано с сексуальными мотивами. Тут все дело в глубинном страхе человека
обнажиться: ведь, как считали древние, рядом с нами всегда незримо присутствуют
предки. "Щур". И ходить по дому голым средь бела дня значило нанести предкам
смертельное оскорбление. Чушь собачь, но, вспомнив лицо Иры, когда она была в душе
одна и думала, что рядом никого нет, я решил, — может, преподаватель и прав.
Тем не менее, в просьбе привести к нему Иру — поговорить о ее страхах, — я
преподавателю отказал.
Что ж, мне остается смириться, и подглядывать за ней тайком. И надеяться, что она не
узнает о фокусе с кирпичом. В противном случае Ира может рассердиться. А характер
у нее вспыльчивый, и она может бросить меня после любой, даже пустячной, ссоры. Я,
конечно, этого не хочу.
Чур меня.
Ыйбен
Армия справедливости. Или Ыйбен. Вот как я назвал наш немногочисленный отряд,
еще только когда мы встали на путь войны с несправедливостью. Хотя отряд — это
громко сказано. Скорее, боевая группа. Три человека. Я, Петр Богату, мой брат Ион
Богату, и моя невеста Лучия. В мае 1999 года мы трое ушли из нашего дома, одиноко
торчащего на крайнем выступе района Старая Почта. Ушли в лес неподалеку, чтобы
остаться там навсегда, и бороться за справедливость. Звучит смешно, но обычно все
перестают улыбаться, когда узнают, что это стоило нам жизней.
— Ыйбен, — сказал я Иону и Лучии, когда мы сидели под большой ивой в самом
центре этого заброшенного парка, — это средневековое ополчение в Корее. Его созывали
для отражения иноземных захватчиков. Такому феномену как Ыйбен — вот уже десять
веков!
Лучия посмотрела на меня восторженно, а Ион даже не поднял головы от винтовки,
которую чистил. Он младше меня на два года, и верит каждому моему слову. Ему не
было нужды меня слушать, а мне не было нужды его в чем-то убеждать: Ион не
задумываясь делал все, что я говорил. С Лучией было немного сложнее. Она, в отличие
от Иона, окончила институт, факультет политологии, если точнее, и кое-что понимала в
этих делах. Ну, я говорю о политике. К счастью, скучные лекции и нудные лекторы не
выбили из ее головы романтику революции. Лучия, безусловно, ум нее меня, но пока