И которые после этого так хочется смочить чем-то по-настоящему жидким. Глаза у нее

были не радостные, и не грустные. Просто пустые.

Если бы я проявил характер, — говорю это вам не как десятилетний ребенок, которого

застали за глупостью большей, чем мастурбация, а как взрослый мужчина, — мое первое

приключение произошло бы не в тринадцать лет, а в десять. Потому что она и в самом

деле давала за бутылку лимонада. И в самом деле — всем, а не только некоторым. Это, -

опять же, уже как взрослый мужчина, — я точно выяснил. Но тогда я просто протянул ей

лимонад, и глядел, как она пьет. Взял полупустую бутылку обратно, и молча смотрел,

как она уходит. С тех пор, содрогаясь в теле женщины, в кульминационный момент я

всегда, — всегда, будь благословенна, Мария, — вижу это. Блестящие и пересохшие губы.

И пенящийся на них лимонад.

Примерно через несколько минут появился мой приятель. Я ему об этом ничего и

никогда не рассказывал. Но он, — мы до сих пор дружны, — часто вспоминает о том, как

пришел под мост. И увидел меня. Его коронная концовка этой истории:

— Ты стоял, и молча глядел в парк. Выражение лица у тебя было угрюмым и

взрослым. И с тех пор ни изменилось. Ни капли.

Может, он и прав. Почему, я не знаю. К тому возрасту я уже понимал, что жизнь

довольно грустная штука, потому наша короткая встреча с Марией потрясением в этом

смысле для меня не стала. В каком же смысле она меня потрясла? Что за чувство я

испытал? Стыд? Нет. Я до сих пор пишу стихи. Жалость? Тоже нет. Испуг? Поздние

сожаления о том, что не хватило смелости? Нет, нет, и нет. Может, я впервые понял, что

иные миры это не всегда обязательно иные существа? И что обитателем иного мира в

иных измерениях может быть человек, такой казалось бы, СВОЙ? Не знаю.

Помню только, что впервые вдруг ощутил во рту натуральную горечь. Ее не перебить

ничем.

Даже лимонадом.

— Будешь чай? С тортом? — спрашивает меня Ира, и я с удовольствием киваю.

Утро серое. На дороге за окном заспанные автомобили выныривают из одного кусочка

тумана, чтобы попасть в другой. А мне хорошо. Причин этому несколько. Первая — я

проснулся не в шесть часов, как обычно, а в восемь. Поэтому уже испытывал здоровый

голод. Я очень люблю поесть с утра, если, конечно, оно не очень раннее. Мелко

покрошил две круглые, — идеальная формы, — луковицы, и обжарил на сливочном масле

в чугунной сковородке. Потом выложил туда помидоры, порезанные толстыми

кружками, чуть обжарил, посыпал нарезанной ломтиками ветчиной, залил яйцами,

взбитыми со сметаной, ложкой муки, сыром и зеленью… Много перца, как я люблю, и -

сковородку в духовку. Сложное творение по названию "тортилья" будет готово через

двадцать минут. По крайней мере, такой рецепт я когда-то вычитал в журнале "Лиза",

взятом у Иры в дорогу на работу почитать. И там упоминалось название "тортилья".

Не подумайте, что я какой-нибудь дилетант. Мне за тортилью в коронном исполнении

даже вручили золотую медаль Всемирного Конкурса Кулинаров.

— Я хочу поблагодарить, — говорил я со сцены, и смокинг непривычно, но приятно

жал мне подмышки, — в первую очередь Бога, открывшего мне, что вкус это не просто…

И дальше в этом духе. С первых рядов мне улыбались знаменитости и

аристократические особы, Джордж Клуни что-то шептал на ухо Елизавете Второй,

Мадонна скучала где-то в углу, а наглые телевизионщики сунули свою камеру мне

буквально в лицо. Ну, что уж поделать. Я смущенно улыбнулся и закончил речь:

— И потому да здравствует Бог, да здравствует кулинария, и да здравствует моя

жена, Ира!

Потом зал взорвался аплодисментами, и на торжественном банкете в нашу честь во

дворце короля Норвегии, — где, собственно, конкурс и проходил, — мы с Ирой ели

лобстеров, и запивали их чудесным белым вином. Потом объявили танцы, и я закружил

Иру в белом, — как будто подвенечном, — платье по огромному залу дворца, и все

смотрел, смотрел на нее, и смотрел…