Горный хрусталь. Глаза у нее были из маленьких полудрагоценных, — названия я уже

не помню, — камней. Почему-то красных. И шнурок, на котором она висела, был

черный и недорогой. Хотя я, почему-то, думал, что это будет серебряная цепочка. Это

была потрясающая черепаха. Я застыл у лотка, на котором она висела.

— Хотите цветочек? — неправильно поняла меня продавщица, и тыкнула в

серебряный трилистник. — Высший класс.

— Это еще почему?

— Это же, — почему-то вид у продавщицы был ужасно довольный, — изображение

конопли.

Я широко открыл глаза и внимательно кивнул. Не знаю, почему, но когда я так делаю,

многим кажется, что это знак внимания. С этого момента продавщица стала вести себя

так, будто мы старые друзья, и знаем одну, известную только нам двоим, тайну. Она

показала мне упаковку палочек (сандал и даже есть "опиум", ну, конечно не тот, а

запах так называется, вы же понимаете), потом — стеклянные колокольчики

(буддийские монахи их звоном просветляются), еще какую-то ерунду. А я все стоял и

глядел на черепаху из горного хрусталя.

Явно, в ней был магнит, который тянул меня.

Наверное, в чем-то мы с ней были похожи? Нет, я не о красоте. Может, о

медлительности? Продавщица все вертелась и вертелась вокруг меня, пока она мне не

надоела и я не спросил:

— А настоящей марихуаны у вас нет?

Она поскучнела, попросила меня не стоять у лотка, если я не буду ничего покупать, и

явно начала меня презирать. Я отошел в сторонку и продолжил смотреть на черепаху

горного хрусталя. Конечно, купить я ее не куплю. Стоит она недорого, и деньги у меня

с некоторых пор есть всегда. Просто я лет с двадцати взял за правило не баловать себя.

Ничем. Даже черепахой с красными глазами из полудрагоценных камней и телом из

горного хрусталя, черепахой, которую я очень почему-то хотел нацепить себе на шею

и ходить с ней, словно дешевый гарлемский негр из фильма "Не грузи Южный

Централ". Да, у меня нет вкуса. Именно поэтому я себя ничем не балую: боюсь

ошибиться.

Ира, пока я стоял и смотрел на черепаху, несколько раз обошла лотки с браслетами и

еще какой-то мелочью, потом вернулась, и показала мне кисточку. С беличьим

хвостиком. Такими кисточками, сказала она, лучше всего рисовать: хвостик мягкий, и

ложится именно так, как тебе хочется. Если, конечно, ты художник и рисуешь такой

кистью.

— Эй. Э-э-эй…

Я встрепенулся. Оказывается, это Ира меня звала из-за того, что я, как обычно, о чем-

то задумался, куда-то глядя. Я вдруг понял, что ужасно ее люблю. И решил, что любовь

это, наверное, такая маленькая черепаха из горного хрусталя, которая спрятана глубоко

в том человеке, к которому нас тянет.

— Что тебе подарить на день рождения? — спросила она. — Сам что-нибудь выбрал?

Ну, да. Именно поэтому мы и выбрались в город, хотя я этого ужасно не люблю. Если

вдруг Ире и удается вытащить меня из дома или парка, что поблизости от нашего дома,

то исключительно в кино. Что именно смотреть, мне все равно. Я хожу в кино только

потому, что там мне тоже довольно уютно. Темнота и прохлада зала это, наверное, как

подводная нора для черепахи.

Я сижу в глубоком кресле рядом с Ирой, а в моих блестящих из-за экрана глазах

мельтешат цветные картинки самых популярных в последнее время кинофильмов. И

вид у меня, должно быть, важный и невозмутимый. Нет, иногда мне, конечно, удается

расслабиться. Но, поскольку это возможно только благодаря алкоголю, а любая его

доза дается мне тяжкой ценой, расслабляюсь я редко. Обычно я сижу дома, — мы оба не

работаем, а деньги мне дают родители, — и по вечерам вытаскиваю из чулана коробку с

красками. Хочешь порисовать, — спрашивает меня Ира. Ага, говорю я. И сижу час, а то

и два, с листом и акварелью из Санкт-Петербурга на балконе напротив парка… Краски

я развожу водой, и потом выливаю, потому что они портятся. А Ира не рисует. Вот уже

три года.

— Ну, вот, — расстраивается Ира, и я опять встряхиваюсь, — опять он задумался. Так