Шрифт:
был первым. Первым деятелем подобного масштаба. Он сам до всего допер, а эти, как
я их называю, — "вышеперечисленные", — уже шли по следам предшественников. Какая
работа была у Цезаря? Херня. Почитал про подвиги Александра, и вперед. У
Бонапарта? Открыл "Записки о Галльской войне" и действуй.
Один Эаннатум шел действительно наобум.
И у него получалось! За двадцать лет царство с семи городов увеличилось до сорока.
Умма, главный конкурент, разрушена. Сто тысяч ее жителей казнены. С мужчин
содрали шкуру. Женщина трахнули, и потом содрали шкуру. Детей кого трахнули, с
кого шкуру содрали. Все материальные ценности перекачали в Лагаш. Вот это был
менеджмент!.. Знаете, я читал эти книги, — ровно три штуки, два года. Буквально в день
по строке. Смаковал. Чертовски интересная штука эта история. И, конечно, Эаннатум
стал моим кумиром. Я даже татуировку его на плече сделал.
А на прошлых выходных вывез весь свой отдел, — шестьдесят человек, — на природу, и
провел спартакиаду. Ну, для укрепления командного духа. Символические учения.
"Лагаш против Умма". Девки из отдела носы воротили, но я виду не подавал.
Посмотрим, как они будут воротиться, когда им двадцать процентов оклада в конце
месяца срежут. А что? За деструктивизм. А кому не нравится, может идти на хер.
Само собой, была у Эаннатума и возлюбленная. Он говорил всем, что это богиня-Луна.
Верховное божество. По вечерам Эаннатум поднимался на вершину огромной башни, -
древние шумеры были мастера на такие, — и предавался любви с Луной. Так он, по
крайней мере, всем говорил. Ясное дело, шумеры восхищались, и все ждали, когда
богиня-Луна снесет им яичко от папы Эаннатума. Задумка, конечно, великолепная.
Боюсь, мне ее повторить не удастся. Это будет единственная деталь биографии
Эаннатума, которую я, в отличие от остальных, — пусть не в полную величину, но все-
таки, — не сумею повторить.
Нет, не то, чтобы у меня не было денег на какую-нибудь богиню. Да и Луну при
желании можно трахнуть. Причина совсем другая.
Где я найду шестьдесят шумеров?
"Юкос"
— Ты сидишь, сидишь, и ни хрена не делаешь, — говорит он, — целыми днями.
Сходи, что ли, на биржу труда.
От обиды у меня на глаза наворачиваются слезы, и я отворачиваюсь к окну. На
подоконнике, рядом с прищепками, прыгает воробей. Вверх и вперед. Когда я
занималась плаванием, тренер говорил нам: никогда не рвитесь вверх, вам нужно
плыть вперед, вперед, понимаете? Нечего прыгать тут. Только вперед. А ты, Ира,
какого черта застыла, и опять с раскрытым ртом? Воробей прыгает еще раз, и
поклевывает хлеб. Это я оставила. С утра. Черный. С семенами подсолнечника. Семена
не жареные, поэтому такой хлеб можно есть всем, всем, всем. Даже людям, больным
сахарным диабетом. Ни я, ни он, ни чем подобным не больны, — уверена, что и воробей
здоров, — но мне нравится покупать здоровые продукты.
— Мне нравится покупать здоровые продукты, — говорю я, и, спохватившись,
добавляю, — схожу, обязательно схожу. Найду я себе работу.
Он садится на стул, и складывает руки. Лицо у него усталое. Он сейчас, конечно,
пойдет на попятную. Он всегда идет на попятную. После того, как скажет гадость.
— Ты пойми, — убеждая, он неубедителен, — пойми ты, дело не в работе этой. Да и
черт с ней. Я просто хочу, чтобы ты хоть чем-нибудь занималась. Понимаешь?! Хоть
ЧЕМ-НИБУДЬ, Хобби. Увлечение. Чтобы ты крестиком вышивала. Вязала крючком.
Занялась дизайном. Фотографией. Конным спортом.
— Хорошо, — я думаю, что вечером надо выйти
Я думаю, его приводит в отчаяние то, что у меня нет никаких увлечений, кроме него.
Да и он уже — вряд ли мое увлечение. Когда-то, очень давно, я все время чуть
улыбалась. Ну, не то, чтобы улыбалась, но уголки моих губ были чуть подняты, и он
любил, — я знаю, любил, — брать меня за подбородок, и глядеть в мои губы. Еще он