чтобы не было синяков. А вы как думали. Тело, которое отстегали, обычно

покрывается синяками. Таковы, — да, забавно получается, — правила игры. И уж они-то,

поверьте, настоящие.

И игра, в которую мы играем с Ирой — настоящая. Подлинная, как самый подлинный

подлинник какого-нибудь Рембрандта. Как золото самой высшей пробы, как героин

самой тщательной очистки, как спирт после самой яростной перегонки.

Наша игра называется "Мужчина и Женщина".

Мы выходим на маленькую сцену, и на нас пялятся лица нас двоих. Мы склоняемся

друг к другу и начинаем играть. У нас миллионы ролей. При этом у нас у каждого -

только одна роль. Так уж получилось, что у этих двух ролей миллионы вариаций. И мы

тщательно зазубриваем каждую из них. Как скучные японские каратисты, которые

десятки лет, изо дня в день, упорно долбят онемевшими мраморными костяшками

мешок, набитый гравием…

Ладно, ладно. Я, в отличие от Иры, человек не очень образованный. Не буду

умствовать. На практике все это выглядит следующим образом. Я, служащий почтовой

компании "ДХЛ", уроженец Кишинева, 31 года от роду, рост 1 метр 79 сантиметров,

худощавый и Ира, преподаватель истории, кандидат в доктора наук, 30 лет, очень

сексуальная, с фигурой 15-летней нимфетки, занимаемся довольно необычным сексом.

Или, — как верно поправляет меня Ирина, — учитывая развитие информационных

технологий, свободу нравов и прочее глобалистское дерьмо, совершенно обычным

сексом.

Грязным.

Мы связываем друг друга, бьем, порем, надеваем на партнера собачий ошейник,

унижаем, и иначе как "дырка" не обращаемся. При этом в обычной жизни мы очень

нежны. Настолько, что, погладив утром ее раскрытые ладони, я ощущаю себя

Дюймовочкой, путешествующей по изнанке белой лилии. Те же ощущения я

испытывал, когда Ира рано утром, — я был в полудреме, — спустилась к моим ногам, и

взяла в рот мое естество. Ей даже не пришлось стараться. Две-три минуты, я замычал и

кончил. Впрочем, я не хотел бы сейчас говорить подробно о таком аспекте наших

отношений, как нежность.

Дома мы храним все снаряжение, требующееся для игр, в специальной коробке. Я

протираю ее от пыли по утрам, и вечером. На работу хожу все реже. Боюсь, в

ближайшее время мне предстоит серьезный разговор с начальством. После чего я

уволюсь. Неважно. Деньги у меня на два-три года спокойной жизни собраны. У Иры

тоже есть небольшой капитал. К тому же, мы всерьез подумываем о переезде в

Австралию, где несколько лет можно будет жить на пособие. А значит, можно будет не

ходить на работу, не терять время на общение с пустыми людьми, и заниматься по-

настоящему важным делом.

Для нас это — мы.

Для меня самое важное дело: готовить Ире еду, гулять с ней в парке, читать книги,

поглаживая ее волосы, стегать ее хлыстом, связанную, лежащую на полу, а потом

трахать, и терпеть ее удары хлыстом, а потом все равно трахать. И так уже несколько

лет. Что было в моей жизни до тех пор, пока мы познакомились с Ирой, я, честно

говоря, помню плохо. Да и неважно все это. Кажется, я говорил о себе "31 года от

роду"? Забудьте. Мне четыре года. Я родился, когда впервые увидел Иру. Она говорит о

себе то же самое. Что ж, значит, мы близнецы, и в корзиночку наших грехов можно

добавить шар с надписью "инцест".

Я как-то рассказал об этом всем своему знакомому. Из той, старой жизни, когда я еще

пил пиво раз в неделю с друзьями, и играл в футбол каждый вторник, и хохотал над

анекдотами про мужа и командировку, и делал много других скучных и неинтересных

вещей. И он сказал мне, что мы с Ирой — неудавшиеся актеры. Насквозь фальшивые.

Которые, пока жизнь проходит мимо, устраивают свои сексуальные инсценировки в

закрытой квартирке. Мне кажется, он ошибается. И инсценировка-то как раз

происходит везде. Во всем мире.

Кроме того места, где находимся мы с Ирой.

Помимо плетей, и поводков, у нас с ней богатейшая, — собранная за два года, -

коллекция специфической одежды из кожи, несколько "немецких" прибамбасов в виде