Шрифт:
точно знала: Бог избрал меня не для спасения какой-то там страны, пусть она даже
Франция. Бог избрал меня для того, чтобы научить любить. Вот что важно.
Любовь — это как архангел, который решил вас взять.
Он вас берет, а вы себя даете. И на этом ваша роль в истории для двоих заканчивается.
В то время у нас и представления-то о Франции толком не было. Родина была там, где
сеньор. И такими отвлеченными понятиями, как родина, честь, Франция, или еще что,
мы, простой люд, не мыслили. Аристократы — тоже. Мы просто хотели, чтобы хоть кто-
нибудь победил, и у нас определился хозяин. Зачем Михаилу сдалась именно Франция,
не знаю. Но на-то я его и любила, что была готова исполнить любой каприз. Поэтому я,
как Михаил и велел, явилась к королю, и повела за собой войско. Каждый раз в битве, -
а он появлялся мне зрительно только так, — я видела его в гуще врагов, почти
поверженного. И, рыдая, правила коня прямо туда. Должно быть, вид у меня был такой
несчастный, что мужчинам становилось стыдно, и они мчались прямо за мной. Мы,
конечно, выигрывали.
А потом я, уставшая, ехала с поля битвы, и архангел Михаил щипал меня за задницу, и
звал в лесок, а то и в кусты, где целовал меня. И брал. Так жадно, так жадно, что я ни
черта не помнила. А потом, опустошенная, мылась в ручье, если он был, а если нет,
Михаил извергал воду из камня. И я все равно мылась, потому что, как он говорил, его
семя во мне оставаться не должно. Вода была, — наверняка по его повелению, — теплой
и чуть кислой на вкус. Потом я возвращалась к спутникам, мы ехали в городок
поблизости, отдыхали, а на следующий день выезжали на поле сражения. И я была
счастлива.
Но в тот день все было чуть иначе. Я поплескала в себя лишь для виду, потому что,
проснувшись утром, поняла, что мне уже двадцать девять. А многие мои ровесницы
через год другой должны были стать уже бабушками. И мне очень захотелось
ребеночка. Именно в то утро. Жуть как захотелось. Я очень устала. От походов,
сражений, тюфяков соломы вместо постели, переездов, непонятно зачем спасаемой
Франции… И хотела ребенка. Я бы его кормила, — мечтала я, лежа на соломе, — и пахла
бы им. И я представила, что младенец уже у меня на руках, и пахнем мы одинаково. От
этой мысли меня так сладко потянуло… Так сладко, как не было даже с Михаилом.
Поэтому в леске я поплескалась лишь для виду.
Михаилу я, конечно, ничего не сказала. Но, — думала я, — если мы так сильно друг друга
любим, он сможет простить эту мою наивную женскую уловку. Уловка и в самом деле
была наивная. Через три месяца, — когда живот начал расти, — он меня бросил.
Естественно, без его покровительства меня сразу же сожгли. Но, знаете, я бы ему даже
это простила, так я его любила. Только одного я не прощу никогда.
Он на казнь не пришел.
Зебра
Взгляд у Иры был тягучий, с поволокой. Каждый раз, когда Ион чувствовал на себе
блеск этих всегда влажных органов зрения, в уголках которых, то и дело, появлялась
большая слеза, сердце его осыпалось. Прямо так и осыпалось, тонко звеня разбитым об
асфальт хрусталем. Еще у Иры была челка, которая тоже разбила Иону сердце. Челка
была всегда растрепанная, и парню хотелось подойти к ней и поцеловать. Вообще, Ира
обладала очень многим, что разбивало сердце Иона. Парень даже всерьез подумывал
над тем, чтобы пойти к врачу. К кардиологу.
— Проверьте, доктор, есть ли у меня еще сердце, — скажет усталый Ион, — или оно
разбивалось так часто, что уже не собралось вновь…
А врач улыбнется, и понимающе попросит рассказать, что же это за причина такая, по
которой сердце Иона разбито. Хотя, конечно, все будет прекрасно понимать сам. Ведь
врачи, — опытные и пожилые, — всегда знают, что лечат не причину болезни. Причина
недугов, знал Ион, всегда одна. Любовь. Само собой, в больницу он идти боялся. Во-
первых, Ион был в городе человеком новым и людей стеснялся. Да и времени на