— Ну, ты прям как Макаренко, Михаэль! — усмехнулся Франц. — Хотя… Не понимаю, я, зачем ты тогда Путилоффа на больничную койку отправил?

— Я же говорил, вышло так. Сам спровоцировал. Но явно недооценил я парня. А с ним явно кто-то раньше работал… Я думаю, что он на этот прием не только меня поймал. Если бы не случайность, этот сопляк мне кровь бы пустил. Мог и нос сломать… Это в лучшем случае!

— Серьезно? А в худшем?

— А в худшем — я бы сейчас на больничке лежал и надеялся бы, что доктор Буг меня спьяну не залечит. Такие дела, Роберт.

— Да, озадачил ты меня, Михаэль.

— Да я и сам озадачился. Но если поправиться Путилов, быть ему моим заместителем. Однозначно!

— Ну, смотри, Михаэль, решать тебе. Я мешать не собираюсь. Мне просто интересно, что у тебя, в конечном счете, получится.

— И на этом спасибо, — произнес Сандлер.

— Ладно, я отнесу твой рапорт Нойману. Если потребуются дополнительные пояснения, он тебя вызовет. Хайль!

— Хайль Гитлер!

После ухода старшего мастера-наставника Михаэль убрал ручку в ящик стола и покинул класс.

На счастье Сандлера оберстлёйтнант Нойман оказался дельным начальником: едва получив рапорт из рук Роберта Франца, он тут же устроил инспекцию в интернатском медпункте. В ходе проверки выяснилось, что доктор Буг, как говорится, «ни петь, ни рисовать». Чего-чего, а пьянства Бургарт Нойман на дух не переносил. Был у начальника школы на этот случай особый пунктик: когда-то, еще в самом начале войны, два взвода роты, которой тогда командовал Нойман, захватили небольшой обоз отступающей Красной Армии. В числе прочего, в обозе нашлось несколько ящиков чистейшего медицинского спирта. Перепились все — от унтеров до рядовых и, как результат — красноармейцы обоз отбили, а из двух взводов выжило от силы пятеро. Самого Ноймана чуть было не пустили в расход, но пожалели за прежние заслуги — просто разжаловали на два чина. Выслушав нечленораздельное блеяние «ужаленного» зеленым змием доктора, Нойман рявкнул командным голосом «нах…», едва сдержавшись, чтобы не дать Бугу в морду. Затем приказом по интернату на должность заведующего медпунктом был назначен бывший санитар Рагимов. Доктор Буг, страдающий похмельем, был выдворен с территории школы утром следующего дня. Разжалованный доктор обещал Нойману большие проблемы, но оберстлёйтнанту было чихать на угрозы спившегося медика с высокой колокольни — хватало других проблем. Высокое начальство в лице рейхсляйтера Брауна требовало отчетов о текущем положении дел в «Псарне». И отчетов положительных… А из положительного Нойман мог сообщить только то, что контингент малолетних унтерменшей отобран. Но сей факт он уже отмечал в предыдущем рапорте. А на данном этапе — одни проблемы: учителей нет, наставников-воспитателей не хватает, да и те, что есть — ни ухом ни рылом, матчасть ни к черту, продовольствие приходиться выбивать, выгрызать чуть не зубами… Да еще и этот пьяница Буг! Не писать же об этом? Начальство-то оно совсем других известий ждет! Сам фюрер проявляет интерес к этому эксперименту. Как хочешь, так и крутись! А в грязь лицом — ни-ни! Не хочется, чтобы о тебе говорили, что не оправдал высокого доверия…

— Анхельм! — зычно крикнул начальник школы.

— Да, герр оберстлёйтнант! — В кабинет Ноймана заглянул молодой женоподобный гаупнтманн, состоящий при штабе школы за секретаря-адъютанта.

При виде слащавого личика адъютанта, Нойман мысленно сплюнул — этого напомаженного молодчика, с откровенными замашками Schwul (гей), начальнику школы навязали в украинской рейхсканцелярии. Видимо, нравился он кому-то из высокого местного начальства: и по службе его успешно продвигали (лет-то всего ничего, а уже гаптманн!), и на теплое место пристроили, подальше от линии фронта. Будь его, Ноймана воля, уж он бы его, да и всех остальных таких же, с наманикюренными ногтями и причесочками-каре, в самое пекло, где кровища, пот гной и дерьмо… А еще лучше, в топку, за компанию с евреями, цыганами и прочим отрепьем, чтобы не портил кристально-чистый арийский генофонд… Кулаки старого вояки непроизвольно сжались, так, что суставы хрустнули.

— Герр оберстлёйтнаннт… — испуганно проблеял адъютант, взглянув в перекосившееся лицо непосредственного начальника. — Господин Нойман… — Он попятился, но, натолкнувшись спиной на край приоткрытой двери, вздрогнул и замер.

— Еще раз увижу стриженным не по уставу — сам обстригу! — заревел Нойман. — Нет! Обрею! Личным Золингеном! Понял?!

— По-по-понял…

— Исполняй! Через час проверю! Стоять! — притормозил Нойман перепуганного адъютанта, готового задать стрекача. — Ты говорил, что прибыл новый учитель?

— Я-я-я, натюрлих…

— Давай его ко мне, — распорядился оберстлёйтнант. — Дело позже занесешь. Свободен.

Анхельм метнулся из кабинета, только каблуки дробно стукнули по старому рассохшемуся паркету. Через минуту в кабинет начальника школы зашел мужчина лет сорока-сорока пяти в слегка помятом и запыленном цивильном костюме. Поглядев на Ноймана сквозь толстые линзы круглых очков, незнакомец потер заросшей недельной щетиной подбородок и спросил, бросив цепкий взгляд на погоны:

— Разрешите войти, герр оберстлёйтнант?

— Заходи, — кивнул Бургарт. — Садись. — Он указал на стул.

Посетитель прошел, четко впечатывая каблуки ботинок в пол.

— Служил? — ради проформы спросил Нойман, хотя по походке незнакомца это и так было ясно.

— Так точно, господин оберстлёйтнант! — вытянувшись во фрунт, по-военному четко ответил посетитель.

— Унтерофицером? — уточнил Бургарт, мысленно прикинув чин нового учителя. В этом вопросе Нойман чувствовал себя как рыба в воде — как-никак сам начинал с низов.

— Так точно! — Унтер с уважением посмотрел на начальника школы. — Разрешите представиться: Вильгельм Грабб — Гауптфельфебель девяносто седьмого пехотного полка!

— Ротный?

— Батальонный.

— Почему дальше не пошел? Унтер для образованного немца это не пик возможностей. Не задумывался об офицерском чине?

— Не до того было, — признался Грабб. — Нас на Байкальском направлении так русские с китайцами прижали…

— Слышал. Это от безысходности они так огрызаются. Сам давно с передовой?