– Эх, и невезет же мне!
– В сердцах восклицала Рыба, тараща свои зеньки.

Когда все-таки с краской было покончено, уродица стала рассматривать себя в зеркало. «А ведь во мне должно быть что-то особенное. Ведь этот день вовсе не простой! Ебла она себе мозгени.
– Сегодня самый особенный день моей жизни!»

С этими мыслями она продолжала отшелушивать проклятую краску. «А что, собственно особенного происходит?
– Думала другая ее часть.
– Вот сижу тут, хуйней страдаю, а между ног… у, сука!!! Как болит! Пиздец какой-то! Че тут хорошего?».

«Но, постой, - тут же начинала спорить внутри нее другая, ебанутая часть, - ведь такое событие случается только один раз в жизни! Нет - нет, ты должна измениться! Твое восприятие обязательно должно измениться! Надо только сделать маленькое усилие!»

И тут ебанутая уродка стала ебать мозги, делать дурацкое шизофреничное усилие, чтобы крыша стала съезжать.

«Так! Прислушивайся к своему состоянию, - внушала она себе, отдирая штукатурку от стен, - ты чувствуешь что-то особенное! Нет, вот подожди, вот, чувствуешь, это уже начинается? Чувствуешь? Так, хорошо. Еще чуть-чуть, так, еще немного. Ага! Уже немного получается. Так, еще напрягись. Ага, еще лучше получается! Молодец, так держать! Умница!

Так залечивала себя пердоусердка и вся та сексуальная нереализованная энергия, которая копилась в ней долгие годы, со всей силы шарашила ей в тупую башкень. И ей уже начинало казаться, что происходит нечто особенное, сверхъестественное и неповторимое. Эх, и уродица же! Цвета ей казались ярче, предметы больше, все вещи - значительнее. Симптомы шизофрении стали ярко проявляться у нее. Так, ебя себе мозги, она отскребла все, что можно и нельзя. И когда Холмогорцев пришел домой, он просто ахнул.

– Слушай, ты чего здесь натворила?
– Только и проронил он, ставя на пол здоровые сумки с обоями, олифой и краской.

– Я? Да то, что ты мне сказал. И ничего больше, - Стала оправдываться Рыба.

– О, Боже! Я что теперь жене говорить буду?
– Вопил он, указывая на ободранные стены.
– Дура ты, недоебанная.

– А что, что ты сделал ремонт.
– Огрызнулась Рыба.

– Да она в жизнь не поверит, что я столько смог сам отодрать. Она знает, какой я лодырь.

– А что же теперь делать?

– Что делать, что делать?! Срочно надо все это замазывать, олифить, красить и заклеивать, к чертовой матери, ко всем факеням собачачьим.

– К кому, к кому?

– Да не спрашивай ты ерунду! Лучше подумай как бы быстрее это все замазать и заклеить. О, Боже! О, ужас! Я пропал! Я пропал!

– А знаешь, Саша, я именно для тебя так старалась!
– Радостно сказала Рыба.

– Господи, почему?!!

– Потому, что сегодня - самый торжественный и особенный день в моей жизни!

– Это еще почему?

– Потому, что я сегодня стала женщиной. Это мой первый женский день.

– Лучше бы он был и последним.
– Невольно вырвалось у бедняги.

– Нет, нет, ты просто ничего не понимаешь, я готова для тебя целые горы свернуть!

– Нет!!! Нет, пожалуйста, не надо! Ничего не надо переворачивать! У тебя слишком много сексуальной энергии, которая тебе ебанула в башку. Ты недокончала, наверное.

Александр метался по квартире, осматривая, что же в ней теперь твориться. Теперь его жилище превратилось в убитую бомжовскую халупу без краски, а во многих местах даже и без штукатурки.

«Так, если я сейчас начну на нее орать, - лихорадочно думал он, - то она может обидеться. А с нервишками у нее явно не в порядке. А-то ведь ремонт станет некому делать. Так, значит, я беру себя в руки и беру ситуацию под контроль. Ведь если я наору на нее, и она сбежит, то придется мне в одиночку все это вылизывать. А мне одному здесь и недели не хватит. Так, сейчас я начну все исправлять. Ох, и горе же мне.

С этими мыслями он вдохнул побольше воздуха в легкие, натянул на свою рожу дежурную улыбку и снова подвалил к Рыбе:

– Слушай, Рыбуля, ты у меня такая клевая герла! Мне так хорошо с тобой сегодня было! Как никогда в жизни.

От этих слов тупая зомби стала таять, как кусок замерзшей мочи во время весенней оттепели.

«Так! Он говорит сейчас мне очень важные слова!» - Думала она вся в нездоровом ожидании своего ебучего чуда.

– Ты знаешь, я хочу тебе сказать, что только ты одна такая замечательная и только ты одна можешь мне сейчас помочь, как никто другой.
– С наигранной трогательностью говорил Холмогорцев, теребя в руке рулон обоев и трогательно глядя ей в глаза.