Александр Семенович улыбнулся:

— А ты, оказывается, критически мыслящая личность! Как ты сказал? «Одолжение сделал»? Разреши мне, Юраня Юрасов, использовать твое суждение в лекции о Гомере. Нет, я совершенно серьезно.

— Да ну тебя, папка! — засмеялась Света.

Когда Александр Семенович вышел, она пригрозила Юране:

— Ты не вздумай «Диагора» менять, понял? Если обменяешь, я… я… просто не знаю, что с тобой сделаю!

— А дарить можно?

— Это смотря кому!

— Тебе!

— Мне можно!

Она залилась тихим смехом.

В прихожей зазвонил телефон.

— Да! — донеслось до ребят. — Соблюдаем… Одну минутку…

— Сейчас он дверь закроет, чтобы я не слышала, — помрачнела Света. — Врач звонит.

Дверь закрылась.

— Разводят конспирацию! Я же все понимаю: никто не знает, какая у меня болезнь. И как ее лечить, они не знают. Один говорит: только операция! Другой: ни в коем случае! Устала я, Юраня!

Она тяжело вздохнула.

— Болит?

— Нет. Да лучше б уж болело! Раз болит, значит, оно еще живо! А так…

Глаза ее наполнились слезами, она часто заморгала, но не заплакала, а улыбнулась.

— Давай про марки говорить!

— Давай! — обрадовался Юраня.

— Много у тебя! — восхитилась Света. — Ты мне собирать поможешь?

— Да… Конечно… А что ты хочешь собирать?

— Все марки о спорте! Все, все! Или — нет, все — это не интересно, все, наверно, многие собирают. Мы с тобой будем только про Олимпийские игры.

Юраня мог, конечно, сказать, что «олимпийские» пользуются еще большей популярностью, но посмотрел в возбужденное лицо девочки и промолчал.

— Представляешь, как будет здорово! — продолжала она. — Все олимпиады! Открываешь страницу — первая олимпиада! Переворачиваешь — вторая! И все, все марки, им посвященные! Нет! Так, я думаю, тоже кто-то додумался. А мы с тобой должны такую коллекцию сделать, чтобы ни у кого не было! Придумала! Мы будем по видам спорта! Так никто не собирает. Возьмем только олимпийские, точ? Точ! Внимание, внимание, демонстрируется коллекция товарищей Ю. и С. Авторы не пожелали открыть свои имена! Раздел первый — «Гимнастика на Олимпийских играх». Нет, на первой будет не гимнастика, у древних гимнастики, наверное, не было… Послушай, товарищ Ю., узнай, пожалуйста, по каким видам древние соревновались. Я папу попрошу, он скажет, где об этом можно прочитать. А что, если какого-то вида на марках совсем нет? Мы тогда в альбоме пустое место оставим и подпишем: «Здесь будет марка с „Колесницами“!» И покажем работникам почты. Они как увидят, сразу же напечатают все недостающие марки! И нам с тобой еще спасибо скажут!

В комнату заглянул Александр Семенович, радостно улыбнулся, кивнул Юране и прикрыл дверь.

Юраня, конечно, мог прервать ее, спустить на землю, объяснить, что собрать такую коллекцию, о которой она мечтает, им не под силу, что многие марки, даже гашеные, стоят очень дорого, что ничего нового она не выдумала… И — не мог! Испугался. Испугался вновь увидеть Свету такой, какой увидел днем: восковое лицо, тусклые, печальные глаза. Ему даже представилось, что, если он примется доказывать несбыточность ее мечты, она умрет. Вот прямо сейчас, не дав ему договорить!

— Ну что ты молчишь? Согласен?

— Конечно! — как можно бодрее откликнулся он. — Какой может быть разговор!

— Я знала, что ты согласишься!

Ее глаза смотрели так, словно он обещал возвратить ее к жизни. На какой-то миг Юраня и сам поверил, что способен совершить чудо. Сладостное ощущение собственного всемогущества тут же прошло. Его сменило непонятное ему доселе тревожное и возвышающее чувство ответственности.

Это чувство не покидало его и после того, как он ушел от Кругловых, оставив Свете альбом со «Спортом». Оно постоянно напоминало о себе, будоражило мозг, решительно требуя незамедлительных действий. Каких? Этого Юраня не знал. Ясно было одно: с марками ей интересно, с ними ей жить хочется, а раз так, значит марки для нее посильнее всех других лекарств! Никто этого не знает, а он знает! И не скажешь — засмеют: тоже нашел лекарство — марки! Но на какие деньги покупать «Олимпийские игры»? Их же сейчас навалом выпускают! Даже те страны, которые и в Олимпиадах не участвуют, целыми сериями печатают. И черт его дернул обещать. Расхвастался, раскудахтался: «Какой разговор! Какой разговор!»

Он рассказал обо всем отцу.

— Да, — протянул тот. — Сложная ситуация. Ты с Григорием Александровичем советовался?

Ну как он сам не догадался!

Боровой слушал Юраню внимательно, не перебивая. Выслушав, долго молчал, потом спросил:

— А сам ты что предлагаешь?

— Можно в классе рассказать… Ребята дадут… Все дадут… нет, не все… Костя Печкуров скажет: «Я вам не благотворительное общество! Гоните по два „Каталога“!»

— Класс — это хорошо, — думая о своем, проговорил Григорий Александрович.

— Может, вы к ней сами сходите? — предложил Юраня. — Она рада будет. Или напишите, и марку какую-нибудь спортивную вложите.

— Как ты сказал? — оживился Боровой. — Написать и марку вложить? А ты знаешь, в этом что-то есть! Сочини-ка ты, братец, письмо в нашу пионерскую газету. Так, мол, и так… Тут ведь дело не столько в марках…

— Она может обидеться. Скажет: кто тебя просил?

— Не исключено, — вздохнул Григорий Александрович. — Но хуже-то ей от этого не станет! А лучше — может!