Это, конечно же, было неблагоразумно, дико, называй, как хочешь, но так оно было! Глянь-ка на карту! Нашла, где этот самый Город Ангелов примостился? А ну-ка, веди от Риги линию. Больше половины земли надо отмахать!

Не стану рассказывать о своем путешествии, как-нибудь в другой раз, сейчас не о нем разговор. Главное — я совершил поступок! Знаешь, внучка, я думаю: чем раньше люди начнут совершать поступки, тем лучше для них. У каждого в жизни должен быть главный поступок, и ничего страшного, если его совершит человек, которому только тринадцать лет. Это даже хорошо, я думаю. Сколько еще на земле людей, которые и в пятьдесят не совершили не только главного, но вообще никакого поступка!

Продолжаю писать уже на следующий день, вчера снова пришлось прерваться, потому что марки начали дуться, говорят: мы против твоей внучки ничего не имеем, и сами рады с ней поговорить, но надо же и честь знать, ты нами сегодня: совсем не занимался!

Да, добрался я, значит, до Лос-Анджелеса. Ты можешь не поверить, но болел по дороге я только один раз, и то — в самом: начале. Дома, бывало, ноги промочу — температура, а тут — в такие переделки попадал, вспомнить страшно, — и хоть бы что! Но самое страшное ждало меня в конце пути: я опоздал! Опоздал не только на золотой забег Януша — он все-таки и без моей, помощи стал чемпионом на десять тысяч метров, — я вообще опоздал на олимпиаду! Пришел вечером того дня, когда состоялось закрытие. Вот тут уж я разревелся! Я стоял около отеля, где жили спортсмены, и ревел! Наверно, я ревел по-латышски, потому что со мной заговорил один корреспондент из Латвии. А когда узнал, в чем дело, сказал:

— Пойдем, я знаю, где остановился Януш Кусочинский!

И мы пошли.

Дальше все было, как во сне. Да и было ли?

Я думал, что он ходит на голове от счастья. А Януш был грустен. Потом уже я узнал, что он приехал в Америку после серьезной операции колена. И бежал десять тысяч с больной ногой! И получил золото! Но он мечтал еще о второй медали, ведь и на пять тысяч ему не было равных. И если бы не больная нога…

Он выслушал мою одиссею (корреспондент немного говорил по-польски, а мы с Янушем по-немецки), долго смотрел мне в глаза, потом тихо сказал:

— Я побегу еще раз, специально для тебя, парень!

Я не успел сообразить, что произошло, а он уже звонил кому-то по телефону, с кем-то о чем-то договаривался. Ты никогда не догадаешься, кому он звонил! Своим недавним соперникам! Он рассказал им о моей мечте и просил бежать вместе с ним. И они — почти все — согласились! Ты представляешь, внучка, согласились!

Не помню, как мы добрались до стадиона, ничего не помню, кроме одного: я сижу один, совсем один в огромной каменной чаше, а по дорожкам бегут спортсмены — поляк, финн, француз и еще кто-то, я даже не знаю кто! — бегут специально для меня, маленького Яниса из маленькой Латвии! Какое, казалось бы, им дело до мальчика из Ставкрасты? Но им было дело!

И знаешь, внучка, когда потом, много лет спустя, мне становилось плохо и обстоятельства складывались так, что надо было или быть волком, или вообще не быть, я вспоминал этот стадион, Януша Кусочинского и его друзей-соперников, бегущих специально для меня, и находил в себе силы всегда оставаться человеком.

Это и есть мое счастье, то счастье, которое дал мне мой Януш. А может быть, правильнее будет сказать, „которое я взял у него“? Ведь, согласись, я тоже был в этой истории не пассивным наблюдателем. Не подумай, будто я расхвастался, нет, тут другое…

Ты хочешь спросить про Януша Кусочинского? Слушай, моя девочка, и если тебе захочется плакать, не сдерживай слез, не надо, есть святые слезы, которые очищают. Он погиб в олимпийском, сороковом году, сражаясь против фашистов. Его схватили на окраине оккупированной Варшавы с листовками, призывавшими не покоряться врагу. И расстреляли.

Говорят, о его гибели много написано. Возможно, я не читал. Зачем читать, если я все видел своими глазами, слышал своими ушами? Я никогда не был в Польше, внучка, и все-таки вижу и комендатуру, и гестаповского офицера, слышу треск автоматной очереди. Я лучше других знаю, как погиб мой Януш. Я никому не рассказывал об этом, только маркам.

Януш не назвал себя. Он вообще не отвечал на вопросы. Смотрел в окно, за которым расцветали каштаны, и молчал. Гестаповец был терпелив. Ему показалось, что он где-то видел арестованного поляка. Один раз он даже поднял за подбородок его голову и, заглянув в лицо, спросил:

— Мы с вами никогда не встречались? У меня такое чувство, что я давно вас знаю. Отвечайте!

Януш молчал.

Офицер повернул его голову и посмотрел на профиль.

— Нет, я не мог ошибиться! Прошу вас, не мучьте меня! Где я вас видел? Вы артист?

Представляешь, гестаповец просил не мучить его!

Януш молчал. Молчал и потом, когда смотрел в дула направленных на него винтовок.

Запомни, внучка, это произошло в високосном тысяча девятьсот сороковом году, — году XII Олимпийских игр!

Знаешь, о чем я сейчас подумал? Надо, чтобы для каждого человека, специально для него одного, хоть раз в жизни бежал Януш Кусочинский! Неважно, как его фамилия, и не обязателен для этого стадион! Ты меня понимаешь, девочка? Я бегу для тебя, Света! Только для тебя одной!