– Ничего не понимаю, - Эша задумчиво употребила еще чуток "альфа-бернара", ощущая как в голове начало появляться некое равновесие и даже подобие гармонии с окружающим летним миром.
– Как ты это сделал? Что это за фокус?

– Это не я, - пробормотал он и кивнул на бутылку, - это она.

– Она... Она?!
– Эша обвиняюще ткнула в него бутылкой и передвинулась, загораживая дверь.
– Бутылки? Бокалы? Тарелки? Чашки? Ресторанная посуда?!

– Вазы еще, - любезно подсказал человек бедный, с прищуром похлебывая из коньячной бутылки.
– Иногда пепельницы... ну вообще всякие... всякая... С бочками вот не пробовал... Как-то не попадается мне бочек!.. Я вот думаю поехать в Крым, так там...

– Говорящий с посудой?!

– Слышу ее, да, - тот кивнул вместе с бутылкой, явно удивленный, что Эше на этот вывод потребовалось так много времени.

– Ни с места!
– приказала Шталь, ища глазами телефон, который почему-то именно сейчас не подавал признаков жизни.
– Не двигаться!

Катюшин родитель посмотрел на нее весьма сонно. Он явно не собирался пытаться двигаться. Более того, он явно не собирался куда-либо уходить в ближайшие сутки. Он выглядел довольным и расслабленным. Эша покосилась на битком-набитую авоську, и ее передернуло. Какое счастье, что у нее нет такой способности! А этот - неужели вся его жизнь, все его разговоры теперь сводятся к возможности хорошо и бесплатно надираться с утра до вечера?!

– Так я ж сам пришел, чего мне убегать?!
– сказал человек бедный.
– Я ж сказал - пришел сдаваться. Шел - смотрю открыто, и тут открыто, я и зашел по делу...

– Да, да...
– Эша заставила себя поставить бутылку.
– Но почему ко мне?

– Потому что ты такая же, - мужичок прищурился еще больше.
– Чуять - не чую, а только видно. Как ты смотришь на вещи, как ты с ними обращаешься. А ты с кем можешь говорить?

– Да так... то тут, то там понемногу... Но вы... ты...

– Ты из охотников, да? Меня и раньше гоняли, - он потер седую щетину на подбородке.
– Только тех я чуял... Гоняли, потеряли... Мне бы не хотелось, чтоб меня поймали... Да вот сейчас все не так... Помощь мне нужна, да. Я знаю, ты про посуду расспрашивала.

– Откуда, если тебя там...
– Эша осеклась, и мужичок закивал.

– Ну да, внутрь же я захожу, доча ведь там, пускают... А Ленка посуду моет-моет, моет-моет... Дениска-то, адмистратор Катькин, столько моей посуды поперевел, изверг! Боится ее, да, - Катюшин родитель самодовольно ухмыльнулся и вытащил из-за уха сигарету.
– Не ценит-то чужих трудов! Ну и жалко, конечно...

– Почему чашка блондинок не любит?!
– не выдержав, брякнула Эша, потихоньку перемещаясь к двери.

– А я знаю?
– удивился мужичок.
– Не любит - и все. Я, честно говоря... как-то чаще с бутылками. Сама видишь, практическая польза. Трудно, конечно. Во-первых, мало кто соглашается повторить. Во-вторых, капризные... Одну только наполовину можно наполнить, другую - на четверть. Чуть больше - так вода водой и останется. Кому-то холодная вода нравится, кому-то потеплее... И вообще мало кто соглашается повторять больше одного-двух разов. Да и я не всем по душе прихожусь. Капризные ж, говорю! И, - он доверительно подался вперед, - с водочными не получается почему-то. До сих пор ни одной не нашел!

Эша, сочувственно кивнув, подумала, что это, наверное, не так уж и плохо, после чего осторожно защелкнула замок. Она слишком хорошо знала, что верить Говорящим нельзя. Вот взять, например, ее, Эшу Шталь. Можно ей верить? Да ни в коем случае!

– А каким образом...

– Они помнят, - пояснил человек бедный.
– Все они помнят. С бутылками иначе, а вот прочая посуда... Она помнит все, что в ней побывало. И уж исходя из этого...

– ...делает гадости, - закончила Эша.
– Вкусовые, температурные... Почему я из твоего бокала не могла выпить? Потому что я шатенка? Или у него были замечания по фигуре?

– Господи, да как мне все упомнить-то?!
– изумился мужичок, после чего запоздало представился.
– Степан Иваныч.

– Эша Викторовна, - Шталь помахала издали.

– Эша?
– переспросил человек бедный.
– Хм.

– Сам ты "хм"!
– Эша озадаченно присела на подлокотник кресла.
– Значит ты, Степан Иваныч, пришел ко мне сам. Я ничего не изыскивала. Ты сам пришел. Сидишь тут и не убегаешь.

– Ну да, - Степан Иваныч погладил коньячную бутылку указательным пальцем.

– И ты не будешь хватать меня за горло, сажать на цепь, метать в меня ножи, бить дверцей холодильника, сбрасывать с крыши?..

– Да не собирался...
– Степан Иваныч насторожился.
– А что - у вас так принято?

– Нет, это я так - вслух рассуждаю. Непривычная ситуация. Общаюсь с Говорящим больше десяти минут, и на мне до сих пор ни одного синяка.

– Я не Говорящий. Я Тишенко. Степан Иваныч. Так я вот чего пришел...
– человек бедный покосился на кровать, и Шталь, вняв его жалобному взгляду, подошла и забрала наконец Бонни, сунув ее в террариум, где та немедленно по обычаю устроила возмущенную беготню.
– Я насчет Катьки своей, вот оно как. Помирает Катька-то.