Гаврила выпрямился, поднялся в полный рост.

И смертоносный град осыпал крышу заведения.

И ударил в небо.

Эсэсовец с белым-пребелым лицом и раззявленным в беззвучном вопле ртом строчил до последнего, а Гаврила... Гаврила переворачивал «цундапп»! Новгородский богатырь просто-напросто сбрасывал в канал тяжеленный военный мотоцикл Третьего Рейха!

«Цундапп» перекувыркнулся в воздухе, накрыл коляской вывалившегося пулеметчика. Мелькнули колеса, измазанные грязью непролазных венецианских улочек. Сломались концы полосатых шестов. Всплеск, брызги, пузыри... Тишина. И радужные маслянистые пятна на мутной воде. Бедняга Джузеппе не обманывал: тут, действительно, было глубоко. Очень глубоко.

Пулеметчик не выплыл. Не смог. А может, решил, что лучше не надо.

Глава 57

Гаврила смотрел в воду с угрюмой, молчаливой и от того жуть до чего страшной ненавистью. Губы новгородца шептали имя чужой жены, ненадолго одарившей его случайной любовью. Эх, Алексич-Алексич... Не везет тебе в этой войне! Сначала дружка верного Мишу потерял, теперь вот Дездемону...

– Тут опасно, – раздался голос Джеймса. – Скоро к «Золотому льву» сбегутся немцы со всей округи. Шумно здесь было.

Рассудительный шпион и убийца снова говорил правильные вещи. Джеймс стоял рядом. В руках – верный кольтэлло, уже извлеченный из горла гауптштурмфюрера. Застонал, зашевелился, приходя в себя, тевтонский сержант, сбитый булавой Гаврилы. Но очухаться окончательно ему не дали: Джеймс склонился над рыцарем, полоснул отточенной сталью под подбородком, да так умело, что кровь брызнула не на убийцу – в сторону, в воды канала. Профи...

Немец захрипел, дернулся, затих. Брави вытер кольтэлло о серую котту.

– Погоди, не прячь, – попросил Бурцев. – Дай взглянуть.

Киллер нехотя протянул Бурцеву нож. Расставаться с этой штуковиной Джеймс явно не любил.

Да, хороший ножичек. Вроде непритязательный такой, на вид скромных размеров, а поди ж ты... людей валит не хуже Гавриловой булавы.

Увесистый, бритвенно-острый клинок торчал из легкой, удобной и для прямого, и для обратного хвата рукояти ровно настолько, сколько потребно, чтоб убить человека. Ну, разве что с небольшим запасом в расчете на доспех и одежду. Прямая обоюдоострая полоска стали была узкой, но достаточно крепкой: не сломается ни в ребрах, ни в кольчужных звеньях. А великолепная балансировка кольтэлло делала его поистине универсальным орудием убийства. Такой нож годился и для скрытого ношения, и для внезапного режущего удара наотмашь, и для неуловимого резкого колющего выпада. Да и метнуть при необходимости можно – мало не покажется. А уж чтоб по горлу – лучше вообще ничего и не надо. Бурцев глянул на папского киллера исподлобья, вспомнил холод стали под собственным подбородком.

– Спросить тебя хочу, Джеймс.

– Спрашивай.

– Там, в таверне...

– Что?

– Ты бы и мне так же вот, как этому сержанту, глотку перерезал?

– Перерезал бы, – Джеймс и глазом не моргнул. – Как понял бы, что тебе не избежать плена – так сразу бы и перерезал. Видишь ли, ты зачем-то нужен Хранителям Гроба. Очень нужен – и притом, непременно живым. И я подозреваю, коли немцы пленят тебя, Святому Риму от того пользы не прибудет. Только вред. Так что сам понимаешь...

Ну, да. Типа, ничего личного... Бурцев хмыкнул, вернул нож:

– Ладно, уходим. Коней только тевтонских возьмите, да кому что глянулось из оружия.

Ему самому глянулись «МП-40» с «вальтером». Но какой в них прок, если магазины пусты, а запасных – нет? Видимо, весь арсенал эсэсовского патруля остался в коляске «цундаппа». Но не нырять же за ним, когда каждая секунда дорога! «Шмайсер» гитлеровца, нанизанного на копье, и пистолет размазанного булавой по полу таверны гауптштурмфюрера полетели в канал.

Бурцев вложил в ножны палаш-чиавону. Джеймс сунул в рукав свой кольтэлло. Потом зачем-то взбежал по лестнице на второй этаж «Золотого льва». С девочками попрощаться, что ли?..

Арбалеты тевтонских кнехтов достались Бурангулу и дядьке Адаму, секиру сержанта взял Дмитрий. Сыма Цзян выбрал себе венецианское копье полегче. Збыслав – потяжелее. Хмурый Гаврила поднял булаву крестоносца.

– Пойдем, Алексич, – Бурцев положил руку на плечо сотника. – Дездемону все равно не вернуть, а поквитаться за нее у тебя возможность будет – это я обещаю. Только сейчас нам нужно идти.

– Идем, воевода, – голос Гаврилы звучал глухо, как из могилы.

Вернулся брави. По второму этажу таверны, как оказалось, он шарил неспроста.

– Разбирайте!

Целая охапка дорожных плащей, вроде тех, что носили вышибалы «Золотого льва», упала на землю. Хорошие плащи – с большими капюшонами, под которыми так удобно прятать лица.

Из «Золотого льва», прихрамывая, вышел Джотто. Без своих угольных набросков, без картины, заказанной «синьором Гансом». Растерянный, одинокий. Раны у флорентийца были нетяжелыми, и, пока шли торопливые сборы, Ядвига, по доброте душевной, наспех перевязала живописца лоскутами его же сорочки. Да, впечатлений и сюжетов этот художник нахватался сегодня, наверное, на всю оставшуюся жизнь.