убедительности, делая его более “жизненным”.

Однако жизнь не стоит на месте. Как ни искушает мысль, что “Кентерберийские

рассказы” есть проявление натурализма и наивного зачаточного реализма, созвучного

младенческому состоянию языка (свежего, как любимая Чосером маргаритка), поддаваться

ей не стоит. Книга занимает определенное место в ряду прочих артефактов того времени и

может быть правильно понята и оценена лишь в связи с ними, например, в связи с

изобразительным искусством при дворе Ричарда, искусством, в котором тогда по-новому

проявился интерес к детализации одновременно с интересом к многофигурным

композициям; так на гобеленах конца XIV века мы видим жанровые сцены, в которых

действуют толпы народа, а наряду с этим отдельно стоящие и весьма тщательно и детально

изображенные фигуры; в рукописных рисунках того времени особенный упор делается на

фон – пейзажный или состоящий из предметов архитектуры; и живопись, и скульптура

большое внимание начинают уделять портретам, индивидуальным особенностям лица, выражению эмоций, таких как скорбь или воодушевление. В алтарной росписи того времени, как мы можем заключить по сохранившейся росписи Норвичского собора, изысканная

узорчатость не заслоняет новой выразительности деталей и индивидуальности лиц. Новизна

этих достижений не повлияла на “Кентерберийские рассказы” впрямую, но дает нам

основания считать и это произведение причастным общей тенденции времени.

Это же касается и вопросов формы. В последние годы фрагментарность повествования

в “Рассказах”, а также его многозначность и противоречивость смыслов, принято объяснять

принадлежностью к готическому стилю. Незавершенность и непрерывность действия, отражающие последовательность хода времени или движения в пространстве, составляют

существенный элемент готического повествования, выраженного как в камне, так и

словесно; сочетание или преобразование и слияние воедино материала умозрительного, духовного и взятого из реальной действительности, выраженное в подчеркнутом и явном

смешении стилей, – еще одно свойство готического миросозерцания. У Чосера оно

проявляется, когда он мешает непристойные фаблио с религиозной символикой. Можно

отыскать для него примеры и менее отвлеченные. Большим влиянием в его время

пользовались такие произведения, как античные овидиевские “Метаморфозы” и

современный “Декамерон” Боккаччо, оба выстроенные как сборники новелл, обрамленные

единой сюжетной историей. Во времена Чосера существовала также мода на сборники самых

разнообразных произведений, объединенных в один том, наподобие семейного альбома: проповеди и рассказы, анекдоты и поучения соседствовали друг с другом на страницах

единой рукописи, которую надлежало внимательно читать и перечитывать в часы досуга.

“Кентерберийские рассказы” тоже могут рассматриваться как пример следования этой

25 Перевод И. Кашкина.

традиции. Но никакая традиция не могла подготовить читателя к тому восторгу, который

вызывали у него энергия и блестящее разнообразие поэтических строк Чосера.

Начинается книга с гимна во славу наступающей весны, с приходом которой

пробуждаются священные силы природы – земной и небесной. Это противопоставление, этот

контраст земного и небесного будет многократно повторен и явлен на протяжении всего

пути паломников в Кентербери. “Общий пролог”, возможно, созданный Чосером не в самом

начале работы над поэмой, как нельзя лучше вводит нас в русло его замысла, знакомя с

особенностями его метода. Начиная с вещей привычных и хорошо знакомых: “В таверне

Табард, в Саутворке… ”

Поэт постепенно открывает нам общий план, давая масштабную картину общества

позднего Средневековья. Чосер сам представляется читателю, вернее, знакомит с

повествователем, одновременно набрасывая контуры сюжета и место действия поэмы.

Несколько паломников, которых случай свел на постоялом дворе в Саутворке по пути в

Кентербери, чтобы скоротать время, решают развлечься рассказыванием историй; тот, кого

признают лучшим рассказчиком, “чей лучше слог и чья приятней речь” получит ужин за счет

остальных рассказчиков.

Идея сделать паломничество двигателем сюжета, кажется, целиком принадлежит

Чосеру. Ценность приема он, видимо, понял сразу – такой сюжетный ход не только

позволяет заключить, как в рамку, самые разнообразные характеры и истории, но и придает