Но самый главный труд Чосера был еще впереди. Поэмы, составившие его

“Кентерберийские рассказы”, он начал писать, как мы видим, еще до того, как заступил на

должность смотрителя королевских работ, но только в период своей полуотставки он заимел

досуг для обдумывания композиции произведения. За письменный стол он садился чаще в

Гринвиче, чем в Лондоне, и, как результат, адресовал он свой труд самой широкой из

аудиторий. В тексте “Рассказов” содержатся доказательства того, что предназначалось

произведение читателю, а не слушателю. Так он обращается к воображаемому читателю: Прошу тебя: прочти, что написал…

а в “Прологе Мельника” дает этому читателю совет:

Поэтому кого из вас коробит

Скоромное…

Переверни страницу…22

Его муза теперь – это не муза представления, ей чужды декламация и пафос, она стала

степеннее, и речь ее льется спокойнее и размереннее.

Так Чосер, осознав всю характерность созданного им образа батской ткачихи, расширил ее роль в одной из главных поэм, добавив туда еще несколько стихов, а позднее

упомянул ее в рассказах Студента и Купца, сделав тем самым ее образ еще более ярким и

запоминающимся. Вообще осознание важности того или иного персонажа уже после его

создания для художника не редкость, не редкость и отношение к нему как к живому

человеку. Поэтому в стихотворном послании другу Чосер пишет: Прочти же “Батскую ткачиху”,

Рассказ про то, о чем беседовали мы.

“Кентерберийские рассказы” отличают полнота и содержательность, и потому

персонажи книги становятся живыми людьми, переходя в живую жизнь, точно так же как

перешли в его творение некоторые из его современников. Так, трактирщик Гарри Бэйли – это

действительно существовавший и хорошо известный лондонцам хозяин постоялого двора в

Сайтворке, образу повара приданы черты некоего Роджера из Вэра, имевшего кличку

Вэрский Боров. Это действительно был повар, и повар знаменитый. А в “Общем прологе”

Чосер проезжается насчет некоего юриста, с которым был в натянутых отношениях: Он знал законы со времен Вильяма

И обходил – уловкой или прямо23.

Употребленное здесь поэтом слово “pynche” – явная отсылка к фамилии субъекта, которого Чосер недолюбливал, – Томаса Пинчбека. Похоже, Чосер намеренно стирает грань

между искусством и жизнью, рушит или игнорирует существующие между ними преграды.

Сама незаконченность книги, непоследовательный характер повествования – суть

проявления сходства с жизнью как она есть.

Вот почему в книгу как непосредственное действующее лицо включен и автор. Прием

этот не нов, оба – и Ленгленд, и Гауэр использовали в творчестве детали автобиографии. Но

никому до Чосера не удавалось сделать образ автора в поэме таким существенным и

выразительным. Автор появляется как один из паломников. Юрист, также направляющийся в

Кентербери, так отзывается о поэзии Чосера:

Навряд ли сыщется на свете тот рассказ,

Которым мог бы я увлечь собранье,

Чтоб Чосер с ним меня не обогнал,

Не записал бы в книжицу его,

Снабдив хромыми рифмами и уснастив

Приметами поэзии негодной24.

22 Перевод И. Кашкина.

23 Перевод И. Кашкина.

24 Перевод И. Кашкина.

К поэту обращается и Гарри Бэйли тоном не слишком уважительным: Уперся взглядом ты куда-то в землю

И по земле глазами рыщешь так,

Как будто зайца выследить желаешь25.

Чосер рисует себя в образе дородного, рассеянного и даже туповатого увальня – это

обычный его комический прием, маска, которая должна обезоружить критиков и отвести от

поэта их удары. Но рассказы, написанные как бы от лица поэта, скорее озадачивают. Первый

рассказ – “О сэре Топасе” – пародирует слабость некоторых английских романов. Второй –

“Рассказ Мелибея” – представляет собой пространный прозаический перевод французской

аллегории на тему “терпения” или “сдержанности”. Такой рассказ, сочиненный для других

целей, мог быть создан и ранее, однако включенный в книгу, он добавляет повествованию