Джона Гонта и играла большую роль при дворе. Поэтому, если Филиппа Чосер всего лишь

“оказывала услуги” Констанце, услуги ее сестры были иного рода. Близость сестер не

подлежит сомнению: когда Кэтрин со временем поселилась самостоятельно в

Линкольншире, Филиппа и ее сын Томас Чосер последовали за ней. Это бросает новый, дополнительный, свет на жизнь королевского двора, где преданность и родственные узы

были тесно связаны и переплетались. Не раз выдвигались предположения, что и у Филиппы

была любовная связь с Гонтом, плодом которой явилась часть ее детей. Какова бы ни была

достоверность такого предположения, ясно одно: ни собственная набожность, ни

общественная мораль никак не мешали царившей тогда при дворе свободе нравов.

Размышляя над свойственными Чосеру ироничностью и скептицизмом, необходимо помнить

и об этом.

Чосер был прочно укоренен в реальности того времени и во всех отношениях с ней

связан. Летом 1375 года он выступил “поручителем” за Джона де Ромзи, казначея из Кале, в

чьем подчинении находился некогда Чосер при дворе короля. Судя по всему, Ромзи

обвинили в присвоении имущества некоего лица, судимого за подстрекательство к бунту. В

результате Чосеру пришлось брать личную юридическую ответственность за Ромзи перед

судом казначейства, что было не так уж трудно и опасно, учитывая значительность владений

Ромзи в Англии. Деталь эта весьма показательна для характеристики тогдашней

общественной жизни, сплошь строившейся на взаимных услугах и благодеяниях. Позднее

Чосер еще не раз оказывал подобную помощь старым друзьям, с уверенностью полагая, что

и они, если понадобится, отплатят ему той же монетой.

Предпринимал он тогда и другие действия, принесшие ему выгоды и более

несомненные.

В том же году, когда Чосер выступил поручителем за Ромзи, он приобрел “опекунство”

над двумя наследниками из Кента. Дело это было весьма выгодным – почтенный опекун

несовершеннолетнего сироты, чей покойный отец служил королю, получал законное право

на управление переходившим к недорослю имуществом, Чосер стал, таким образом, распоряжаться наследством Эдмунда Стейплгейта, сына и наследника богатого

кентерберийского купца. Два года спустя, молодой Стейплгейт за 104 фунта выкупил у него

право владения землями вместе с разрешением на брак. Надо полагать, что к устройству

выгодного брака для наследника Чосер также приложил руку.

Может показаться странным, что посторонний человек мог получить права на чью-то

жизнь и имущество, чтобы распоряжаться ими в течение ряда лет, но таков был

непререкаемый и утвердившийся в средневековом обществе обычай. Через двенадцать лет

после этого Стейплгейт был убит – еще один пример соседства строгой законности со

вспышками яростного беззакония в тогдашней жизни.

Чосер мог в тот период считать себя человеком вполне зажиточным, так как через

месяц после получения опекунства над Эдмундом Стейплгейтом он становится опекуном и

Уильяма Соулса, унаследовавшего владения Беттисхенгеров и Соулсов в Кенте – еще один

выгодный куш в средневековой битве жизни. То, что оба наследника были родом из Кента, важно, так как в последующие годы Чосер и сам был связан с Кентом – как член парламента

и как тамошний мировой судья. Покинув Лондон, он жил в Кенте, где предположительно и

написал значительную часть “Кентерберийских рассказов”. Во всяком случае, он мог уже

тогда владеть там имением.

Богатство Чосера в тот период не подвергается сомнению – в самом деле, выгодная

должность, жена на хорошо оплачиваемой службе, дом, отданный в пожизненную и

бесплатную аренду. Описями его серебра, его ковров и гобеленов, убранства его спален и

столовой или живописных полотен мы не располагаем, но в прологе его “Легенды о Добрых

женах” он вскользь упоминает о том, чем владел:

И, видит Бог, имеешь шестьдесят

Ты книг, как старых, так и новых,

Прекрасные рассказы содержащих.

Конечно, поэтическая строка доказательством в суде быть не может, но сама точность

ее – Чосер пишет о шестидесяти книгах, хотя мог бы вместить в строку и двадцать, и