Путешествие в разгар зимы, а особенно по маршруту, проходившему через Альпы, было и некомфортным и опасным. Мы можем вообразить себе эту картину: лошадей с

тяжелой поклажей, бредущих по горным тропам, хоть и привычным для путников, но

обледенелым и головокружительно крутым и обрывистым. Кутая лица в шарфы, а ноги – в

тряпки, путники движутся навстречу снегу и ветру. Современник Чосера Адам Ускский так

описывает собственное альпийское путешествие “в повозке, влекомой волами, полумертвый

от холода, я напрягал зрение в надежде не упустить грозивших мне со всех сторон

опасностей”.

Сама же Генуя являлась центром обширной торговой империи, населенной примерно

так же густо, что и тогдашний Лондон. Выстроен город был тем не менее не из дерева, а по

преимуществу из камня, и в наши дни каждый гуляющий по старой части Генуи может

представить себе, как выглядел город во времена Чосера: узкие извилистые улочки, низкие

деревья, статуи св. Девы на перекрестках, лавки ремесленников, лотки торговцев.

Переговоры о сделках, видимо, прошли удачно, так как торговый оборот между Лондоном и

Генуей в годы, последовавшие за миссией Чосера, значительно увеличился, однако, судя по

всему, в Геную Чосера привело дело и иного рода – ему поручили рекрутировать генуэзцев

для пополнения войск Эдуарда в связи с войной с Францией. Письменных свидетельств этих

секретнейших переговоров, как и следовало ожидать, не осталось.

Чосер был награжден ценными подарками, а итальянская миссия упрочила его

положение при дворе.

Но поездки в Италию имели для него и другое значение, не столь явное, но более

существенное.

В течение трех месяцев он испытывал на себе влияние итальянской общественной

жизни и культуры; сильнее всего повлияла на него культура Флоренции – библиотеки и

собрания предметов искусства, которыми владели семейства флорентийских банкиров, далеко превосходили своим богатством все то, о чем могли мечтать лондонские купцы. Это

было время, когда во Флоренции расцветал “гуманизм”, хоть само слово это ничего не

говорило тогда Чосеру и его современникам. Было бы крайне ошибочным думать, будто

английский поэт мог вдруг ни с того ни с сего за один какой-нибудь день или вечер

превратиться в поклонника и представителя “нового течения” или что один взгляд на

полотна и фрески Джотто помог ему воспринять требования “реализма” в искусстве.

Некоторые биографы выдвинули предположение, что во время своего путешествия Чосер

встречался с Боккаччо и Петраркой. Однако это маловероятно. Да и что мог бы он им сказать

при встрече?

И все же Чосер пребывал в городе, ставшем матерью и колыбелью новой итальянской

поэзии, а три возлюбленных сына этого города оказали могучее и непреходящее влияние на

его поэтический мир. Это были – по хронологии и по старшинству в поэтической иерархии –

Данте, Петрарка и Боккаччо.

Самым крупным итальянским поэтом XIV века, несомненно, являлся Данте. Его

“Божественная комедия” была написана на родном ему итальянском языке, а свое эпическое

полотно о Рае и Аде он облек в пламенные строки, немедленно выдвинувшие итальянский на

первое место среди европейских языков. Кроме того, им была написана и апология своего

решения: в первом десятилетии XIV века – со времени начала работы над “Божественной

комедией” – он создает высокоученый трактат “De Vulgari Eloquentia”, в котором защищает

достоинства и выразительность родного языка. Семьдесят лет спустя, во время своего

посещения Флоренции, Чосер уже мог питать надежду, что и английский способен

возвыситься так же, как возвысился итальянский. Пребывание его во Флоренции еще больше

укрепило в нем желание писать по-английски и сделать этот язык проводником и медиумом

высокого искусства. Невозможно отрицать, что произведения, написанные Чосером по

возвращении из Италии, свидетельствуют о могучем влиянии, какое имел на него пример

Данте. Первая же изданная им после Италии большая поэма “Храм Славы” является почти

пародийным подражанием великому итальянцу.