Мэри посмотрела на море.

— Но редко погибали моряки на Надгробных Камнях. Крушения происходили там, — она высвободила одну руку и указала на восток,— или там, или там. Люди внимательно следили за морем. Когда шторм гнал судно к берегу, вся деревня — женщины, дети и мужчины — следовала за ним вдоль побережья. Целыми днями они бродили вдоль берега, туда и обратно, повторяя движения судна. Они молились, Джон, они становились на колени и молились, чтобы несчастные погибли здесь, прежде чем их отнесет к соседней деревне, прежде чем они встретят другую такую же толпу, оснащенную — или вооруженную? — топорами и баграми.

Она уставилась на серые воды Ла-Манша. Ее голос потускнел, она передернула плечами.

— Закон гласит, что все, что выброшено на берег после кораблекрушения, может быть подобрано. Но чтобы крушение считалось полным, вся команда должна погибнуть, не должен выжить ни один человек, ни даже животное. Если хоть одно живое существо, пусть даже собака, живым попадет на берег, крушение не является полным. «Корабль не погиб», — говорят они. Так закон выпустил дьявола на побережье.

— И они убивали людей, которые добирались до берега, — сказал я.

— Да, доходило до этого. — Она снова сидела рядом со мной. — Но было и хуже. Намного хуже.

Мэри сидела на траве лицом к морю. Голос ее настолько стал глуше, так изменились интонации, что казалось, она говорит из какого-то другого места... и из другого времени.

— Лишь однажды я видела, как они используют ложные огни. Ужасный шторм бушевал в ту ночь. Ветер валил с ног. И гнал к берегу судно.

— Когда это было? — поинтересовался я.

— Семь лет назад. Я еще была совсем маленькой. — Она закрыла глаза. — Мы лежали рядком на утесах и наблюдали за парусником. Волны перекатывались через его палубу, было слышно, как гулко срывались паруса: бум! бум! — один за другим. И тут Калеб Страттон сказал: «Покажите им свет». Я помню, как он стоял, когда все остальные лежали, прижавшись к земле. Он стоял прямо на ветру, под дождем, большая черная борода его выглядела маской на лице. «Мы уже так делали,— сказал он.— Покажите им свет, и они направятся прямо к вам». Дядя Саймон и слышать об этом не хотел, я помню, как он кричал. Но Калеб умеет влиять на людей, вокруг него всегда была какая-то группа. Обрубок — у него тогда еще были ноги — сбегал за фонарем. Они привязали фонарь к пони, которого повели по утесам. Я помню, как огонь ярко сиял в ночи, как они смеялись. Эти бедные моряки могли подумать, что видят мачтовый огонь парусника, направляющегося в гавань. И они послушно, как ягнята, пошли за огнем. Прямо на Надгробные Камни.

— Ты видела крушение?

— Нет. Женщин и детей они отослали по домам.

— А твой дядя?

— Он остался на утесах. — Мэри откинулась назад и прикрыла глаза ладонью. — Штормило всю ночь. Дядя Саймон пришел домой под утро, весь в крови и в синяках, пропитанный соленой морской водой. Он пытался их остановить, погасить огонь, и они напали на него.

— Это он тебе сказал?

— И я ему верю. Он налил большой стакан бренди. Стакан трясся в его руке. Он рассказал, как это произошло, как рухнули мачты, паруса и все, все... Люди на утесе, Калеб и другие, смеялись и танцевали, как дети. И дядя — он мне так рассказал — последовал за ними на пляж, взяв топор. И в темноте...— Она замолчала. Было слышно, как она тихо дышит.

— Что?

Мэри растопырила пальцы и посмотрела на меня сквозь них.

— В эту ночь Обрубок лишился ног.

День внезапно показался мне очень холодным. Я мог представить себе эту сцену. Обрубок падает, корчась и крича, после того как взвился и вонзился в него топор. Но так же точно я мог представить и летящий по ветру конец стального троса, захлестывающий обе его ноги и срезающий их, как бритвой, и Саймона Могана, размахивающего фонарем, а не топором.

— Много народу утонуло в ту ночь. И дядя Саймон сделал так, что они больше не используют фонарей.

— Но они используют фонари.

— О нет. Это невозможно.

— Я сам видел это, — с расстановкой произнес я.— Я сам видел их с судна.

— Это невозможно, Джон. Ты, наверное, видел звезды, а может быть...

— Я перед собой видел пони на утесе. С привязанными к ним фонарями.

— Ты уверен? Может быть, это были ящики. Может быть...

— Это были фонари, — отчетливо, чуть ли не по складам произнес я.

— О Боже.— Она закрыла глаза.— Дядя Саймон очень рассердится.

— Дядя? Рассердится? — Я засмеялся. — Он это сделал. Он погубил «Остров», как губил других до нас.

— Нет! — твердо сказала Мэри.

— Оглядись в своем доме. Все эти вещи...— Я вспомнил свою спальню. На стене висел квадрант, который моряки применяли, чтобы определиться по звездам. В доме Саймона Могана он использовался в качестве вешалки для носков.

— Ты судишь его слишком строго. Он не злой, он хороший человек. Действительно хороший. Он берет только то, что дозволено действующим законом. Долю от крушений, которые происходят по воле Господа.