День рождения меня потряс! Митькина мама накрыла в комнате стол, все дети пришли нарядные, с подарками, Митькины бабка и дед играли с нами во всякие игры, потом нас позвали к столу и там было столько вкусного, такие пироги и махонькие бутербродики со всякой всячиной и салат оливье, и сладкая газировка в бутылках, а потом мы еще играли, а после игр дали чай с тортом… И никто из ребят не удивлялся, даже не радовался особенно, похоже, все они считали, что так и надо… Только я как дура всему радовалась. Помню, Митькина бабушка погладила меня по головке и дала большой пакет.

— Это зачем? — спросила я.

— Чтобы праздник еще продлился.

— А почему вы только мне даете?

— А остальным не так нужно…

Я поняла, что она меня жалеет, и это показалось мне до ужаса унизительным… Я поставила пакет на стул в прихожей.

— Не надо нам ваших подачек! — заревела и убежала. А на другой день вдруг представила себе, как сейчас сидела бы у телевизора и ела волшебный торт маленькой ложечкой, как ели у Митьки…

А мать, когда я вернулась, была довольная, даже добрая.

— Ну, как погуляла? — спросила она, томно потягиваясь на диване.

— Мам, а когда у меня будет день рождения?

— И не мечтай!

— Почему?

— По кочану! Я свои кровные тратить на чужих оглоедов не намерена, да и то сказать, большой праздник — родила редьку от ясновельможного хрена…

Я ничего не поняла, но только ужасно обиделась. И заревела.

— Брысь отсюда! Еще реветь она будет, настроение все сбила, чертово семя!

… — Миш, а почему ты химию бросил? — спросила вдруг Яна субботним утром.

— Скучно мне стало и противно — от химии столько бед в мире, не хотелось их множить, — засмеялся он, страшно довольный тем, что наконец-то Яна о чем-то спрашивает его.

— А живопись почему бросил?

— Потому что осознал, что я далеко не гений.

— А разве обязательно быть гением?

— В живописи желательно.

— Но ведь столько не гениев, которые считают себя гениями и прекрасно себе существуют…

— Конечно, но мне не хотелось пополнять их ряды.

— А писателю не надо быть гением?

Он засмеялся, поцеловал ее в голое плечо.

— Писателю не обязательно, но кто тебе сказал, что я писатель? Я написал одну книжку пока…

— А вторую писать не думаешь?

. — Думаю, но ты меня сбила с панталыку, я хочу только одного — быть с тобой…

— А после живописи ты ушел в какой-то сомнительный бизнес…

— О, вот там мне все говорили, что я гений, но меня это почему-то раздражало…

— Иными словами, ты еще не нашел себя?

— По-видимому… Но зато я нашел тебя! И если ты будешь со мной, я, возможно, скорее найду себя… Ты меня здорово изменила уже. Я всегда ненавидел среди бела дня валяться в постели.

— Значит, я дурно на тебя влияю?

Он приподнялся на локте, посмотрел ей в глаза и спросил шепотом:

— Ты меня любишь, Янка?

Она колебалась. Никто, кроме Олега, никогда не задавал ей этого вопроса. Она боялась его обидеть, но и просто ляпнуть «да» не могла, она сама не знала ответа на этот вопрос. Потому нежно улыбнулась, обняла за шею, притянула к себе, поцеловала… Понимай как хочешь…

— Все пора вставать, а то у меня уже сил не останется на эту дурацкую презентацию. А мне это здорово любопытно. И надо еще будет за мамой заехать…

Юля за завтраком спросила мужа:

— Какие планы на сегодня, Тим?

— У меня? Поеду на книжную ярмарку.

— Господи, зачем? — удивилась Юля.

— У Мишки сегодня презентация.

— Да? В субботу? Это престижно!

— Что престижно? — не понял Тимофей.

— Презентация в выходные дни…

— А у твоего гения когда презентация?

— Ну, во-первых, он не мой, во-вторых, не гений, а в-третьих, завтра. Сегодня я везу его к одной художнице по шторам.

— Да? Вот не знал, что по шторам есть какие-то специальные художники…

— А что ты вообще знаешь, кроме своей юриспруденции? — хмыкнула Юля.

— Ну, кое-что все-таки знаю, даже больше, чем тебе бы этого хотелось. Налей еще кофе!

— А волшебное слово?

— Перетопчешься!

— Тимофей, в чем дело? Это ревность? — кокетливо осведомилась Юля. — Мы же договаривались… Да, кстати, Миша еще с этой неряхой?

Тимофею захотелось запустить в жену сахарницей. Но он сдержался.