язык и сам он падает, сжимая зубами холодную медь. В «Илиаде», X.454 Диомед поражает

Долона в шею, рассекает две жилы, и отлетающая голова все еще шевелит губами; в

«Илиаде», XVI.739 рассказывается о раздроблении черепа у одного возницы, о выпадении

налитых кровью глаз и о падении его самого вниз головой; от удара копьем в нижнюю

часть спины вываливаются внутренности и несчастный придерживает их обеими руками.

В Ил., V.663-667 Тлеполем ударяет Сарпедона копьем в правое бедро; и когда убитого

Сарпедона выносили с поля сражения, то впопыхах забыли вытащить это копье, и оно так

и волочилось за уносимым.

Вся XIII песнь «Илиады» представляет собою картину непрерывно следующих одно

за другим ранений и убийств. Тевкр вонзил пику под ухо Имбрию (XIII.177 сл.), а Аякс

Оилид отсек ему голову и, как мяч, швырнул ее в пыль (202-205). Идоменей с такой силой

вонзил копье в грудь Алкофоя, что тот упал навзничь, а сердце его продолжало трепетно

биться и сотрясало копье (442 сл.). Он же ударил Эномая в живот, из которого вывалились

на землю внутренности, и копье с трудом [143] можно было вытащить из кишок (506-510).

Антилох своему противнику рассек жилу, идущую по спине до затылка (545-548). Мерион

ударил врага под пупок и тот, пронзенный, бился на земле вкруг копья (567-575). Менелай

с силой ударил по лбу выше переносицы Писандра так, что хрястнула кость и оба

кровавых глаза упали к его собственным ногам (615-618). Мерион поразил врага сзади и

стрела вышла наружу, пробивши мочевой пузырь под лобковой костью (650-653). В XVI

песни один из противников ударил другого мечом в шею так, что голова опрокинулась

набок и повисла на коже (XVI, 339-341). Идоменей ударил врага копьем в рот, и острие

прошло под мозгом, раскололо кости, выбило зубы; глаза залились кровью. Кровь потекла

изо рта и ноздрей (345-349).

Везде в этих примерах «гомеровской пластики» мы имеем не только просто

«телесность», но еще и выраженную во всех физических же проявлениях в зависимости от

того или иного положения тела врага вследствие нанесенного удара. Такой пластикой

Гомер бесконечно богат; и вытекает она из того, что чисто физическая жизнь выражается у

него во всех ее функциях и проявлениях и через них, в зависимости от того или иного

положения или действия безотносительно к психологическому содержанию

происходящего. Это пластика, полная архаических элементов и натурализма, – канун

греческой классической пластики V в. до н. э., за которой последует пластика

послеклассическая, основанная на физическом изображении не просто физических, но

уже внутренних и психологических явлений.

Такое детальное изображение пластических образов едва ли может относиться к

старому и строгому эпосу. Суровый и строгий эпос вряд ли интересовался столь

тщательным изображением деталей. Для этого был необходим слишком развитой глаз и

слишком изощренная манера живописать факты. Вероятнее предполагать, что подобного

рода пластика является результатом уже позднейшего развития эпического стиля.

г) Более точное понимание пластики.

В связи с пластикой эпоса необходимо сделать еще несколько замечаний, имея в виду

некоторые новейшие работы по Гомеру. Четкость и числовая определенность гомеровских

изображений доходит до того, что один современный французский исследователь находит

возможным даже говорить о мистике чисел у Гомера.11)

Конечно, у такого автора, как Гомер, не может идти речи о мистике чисел в

собственном смысле слова, как мы ее, например, знаем из пифагорейских материалов.

Однако все изображаемое у Гомера действительно резко очерчено и оформлено и требует

для себя точного числового оформления. Кроме того, за этими традиционными у

Гомера числами в глубине веков, [144] конечно, кроется первобытная магия и мистика, где

числа играли далеко не последнюю роль.

Наконец, выдвигая в гомеровском эпосе на первый план те или иные пластические

методы изображения, мы не должны слишком рационализировать эту пластику и сводить