Ленделю поступило распоряжение: немцам, не выполняющим норму, работать по двенадцать часов в день, всем выполняющим – улучшенное питание. Каждое воскресенье всем работать на подсобном хозяйстве – этому Лаптев уделял особое внимание.

– Это наша жизнь, – втолковывал он всем. – Без этого – беда! Голодать зимой будем.

Питание за последнее время в лагере значительно улучшилось: часть немцев увезли на покосы и на полевые работы, а их довольствие распределилось между остальными. Совхоз стал давать молоко, поспели овощи.

Немцы ходили повеселевшие, болтали с женщинами и заводили романы. Лаптев, зашедший поздно вечером в женскую роту, обнаружил там почти на каждой койке обнимающуюся парочку.

– Староста болен, – объяснил испуганный дежурный, – а без него некому распорядиться.

Смущенный Лаптев быстренько покинул второй корпус. Явившийся по его вызову Лендель смутился еще больше своего командира.

– Тут я почти бессилен… С этим трудно бороться, господин начальник лагеря. Улучшение питания…

– Улучшение вашего положения тем более обязывает вас быть дисциплинированными, – начал Лаптев, но осекся и закончил: – Согласитесь, нельзя же из роты публичный дом устраивать? Разрешаю приходить только к женам.

Лендель, красный от смущения, поклонился.

«Придется к зиме ясли открывать, – думал Лаптев по дороге домой. – Верно, что дело такое… Сам вот влюблен как мальчик… Но это уж слишком, на глазах у всех! Прямо бордель какой-то!»

Теперь он редко виделся с Татьяной Герасимовной. Договорились, правда, в ближайшее воскресенье съездить посмотреть покосы. При всей своей загруженности делами Лаптев никак не мог дождаться этого дня. Накануне поездки он улегся спать в сарае, чтобы ранним утром не беспокоить хозяев.

Было около четырех часов утра, когда Татьяна Герасимовна подкатила на легком тарантасе ко двору Черепановых. Лаптев крепко спал. Она обошла огородом, подкралась к сараю, прислушалась, потом осторожно открыла дверь. Посмотрев на спящего Лаптева, усмехнулась, забрала оба его сапога, брюки, китель и, спрятав их под ворохом свежего сена, проворно выбежала из сарая.

– Эй, комбат, вставай! – легонько постучала она в стенку.

Лаптев вскочил сразу, словно только и ждал, когда она позовет.

– Сейчас! – крикнул он, но оторопел, не найдя брюк и сапог. Тихий смешок вывел его из оцепенения. – Отдай брюки! – грозно приказал Лаптев и тут же засмеялся: – А то ведь я к тебе и без брюк выйду…

– Они под сеном, – отозвалась она. – Куда хорош бы ты был без брюк!

Он так торопился к ней, что никак не мог попасть в рукава кителя.

– Шинель возьми, замерзнешь, – тихо сказала Татьяна Герасимовна, когда Лаптев уселся рядом с ней в тарантас. – Холодно, роса…

– С тобой не замерзну, – шепнул Лаптев, подвигаясь к ней поближе.

– Не шути! – строго и серьезно оборвала она.

Дорога уходила в горы, петляя между кустов желто-красного шиповника. Солнце было еще совсем невысоко, сизая роса покрывала траву.

– Все просыпается, – улыбаясь, отметил счастливый Лаптев, поеживаясь и снова придвигаясь к Татьяне Герасимовне. – Куда мы едем-то?

– Сначала к Тамарке заедем. Немцев твоих посмотришь.

– Я о них не очень соскучился. Поехал только из-за тебя. Ты у меня сегодня не отвертишься…

– От чего это? – удивленно выгнув брови, спросила она.

Лаптев отнял у нее вожжи, привязал их к передку и, крепко обняв ее за плечи, попытался повалить на сено, которым был набит тарантас.

– Дурной же ты! – отпихнула его она. – Хотя б уж с дороги в лес своротил. Ведь тут люди ездиют.

Лаптев, чуть не разбив телегу о пень, погнал лошадь в лес. Лошадка мирно жевала траву, а они, позабыв обо всем, целовались.

– Поженимся? – наконец спросил он, гладя ее по волосам.

– Теперь, видно, придется. Не брезгуешь старухой?

– Со старухой спокойнее, – пошутил Лаптев.

Татьяна положила ему голову на плечо, провела теплой рукой по щеке:

– Ты только, Петя, ребят моих не обижай. Ведь они сироты…

– Да разве я похож на строгого отчима? – Лаптев снова крепко обнял ее.

На покос к Тамаре они приехали к полудню. Места здесь были хорошо знакомые Татьяне Герасимовне. Вскоре они расслышали стук молотка, отбивающего косу.