– Будет дурить-то! – ругался Влас Петрович. – Ты начальство или кто? Чего ты размахалась, как ведьма ночная? – он отбил свою косу и, встав первым, сказал Алозии: – Ну, теперь гляди не обмочись, Матрена немецкая! Поспевай за мной!

Старик широко взмахнул косой и двинулся вперед. Но Алозия не отставала ни на шаг. Влас Петрович прошел длинный прокос и остановился, смахивая пот. Алозия стояла рядом и улыбалась. Простодушное голубоглазое лицо ее тоже было в капельках пота.

– Чего ты оскаляешься-то? – сердито спросил Влас Петрович. – Думаешь, загнала меня? – и он выругался. – Гляди, мой прокос на сколь шире твоего. То-то, брат!

Тамара расхохоталась, глядя на Власа Петровича. Старик был искренне уверен, что немцы прекрасно понимают русский язык, да только придуриваются.

Косили до восьми вечера, пока не начала одолевать мошкара.

Дни были душные и пыльные. Разморенный жарой, поминутно вытирая пот со лба, Лаптев через проходную будку вошел во двор лагеря. Близился вечер, немцы уже вернулись с работы. Из столовой доносился шум голосов, и как показалось Лаптеву, слишком уж громких. Он двинулся к столовой, но навстречу ему выскочил разъяренный и всклокоченный немец Штребль.

– Что такое? – сердито спросил Лаптев.

– Геноссе политишелейтенант, – проговорил, задыхаясь, Штребль, – будьте добры, прикажите этому подлецу Грауеру не прикасаться к тем вещам, которые ему не принадлежат! Он надел на себя костюм покойного Бера и таскается в нем по лагерю!

– Вы успокойтесь! – строго прервал его Лаптев. – Посмотрите, на кого вы похожи!

Штребль смутился, пригладил растрепанные волосы, вытер лицо платком и постарался улыбнуться.

– Ну, а теперь расскажите все по порядку, – садясь в тень, устало попросил Лаптев.

– Вот и они могут подтвердить, – горячо сказал Штребль, указывая на вышедших в это время из столовой немцев из первой роты, – я отказался от этих вещей для того, чтобы они были возвращены жене Бера, а не для того, чтобы ими воспользовался господин Грауер. Это просто подло!

Лаптев озадаченно молчал.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я буду говорить об этом с командиром батальона.

Штребль ушел, а Лаптев все еще сидел в задумчивости и нерешительности. Гнев и досада закипали в нем. Он уже неоднократно говорил Хромову, что Грауер ведет себя безобразно, пускает в ход кулаки, всех обвиняет в антисоветской пропаганде, наводнил кухню своими ставленницами, те тащат направо и налево, а самого Грауера кормят как на убой. Но Хромов, выслушивая всякий раз замечания Лаптева, недовольно морщился:

– Да отстань ты от меня! Ну что он особенного сделал? Ну сожрал лишнее, ну с бабами шуры-муры заводит… Так он ночи не спит, никогда покою не имеет. Смотри, как он немцев в кулаке держит! Найди такого другого!

– Нам не нужны жандармы! Здесь не румынская сигуранца! – возмущенно отвечал Лаптев.

Но убедить Хромова было невозможно. Он явно ценил Грауера за его железный характер. Наблюдая, как тот хватал за шиворот и выталкивал за ворота какого-нибудь бёма, не желавшего выйти на работу, и сыпал при этом отборной русской матерщиной, Хромов только похохатывал.

– Дает он им прикурить! С таким старостой не пропадешь!

– Мерзавец он, а не староста, – гнул свое Лаптев, испытывая острое желание схватить за шиворот самого Грауера.

Теперь надо было что-то срочно решать с этим Грауером, но Хромов, как назло, отбыл в командировку в Свердловск, а у самого Лаптева просто не было сил разбираться с хитрым, подобострастным немцем – одолела жара и сильно мучила не прекращавшаяся последние дни тупая боль в желудке.

В эту ночь Отто Грауеру снились кошмары. Его били сапогами полицейские на пыльной площади маленького городка. Было совсем не больно, но он умолял их прекратить и кричал, что ни в чем не виноват. Потом снилась его каморка возле типографии, где он работал наборщиком, и какая-то полуголая женщина истерически визжала, понося его грязными словами. Ее сменил человек в военной форме, который пытался засунуть ему под мышку раскаленное железное яйцо… Грауер стонал во сне и всхлипывал… Он очнулся только под утро, когда яркий солнечный луч упал на его жалкое, измученное лицо.

Грауер не сразу понял, где он находится, а когда сообразил, что он в русском лагере, из его тонких губ вырвался вздох облегчения. Здесь он чувствовал себя в безопасности, здесь он никого не боялся. Даже строгий начальник лагеря здоровался с ним за руку и разрешил обращаться к нему со слова «товарищ».

Он встал, не спеша умылся, надел коричневый костюм, который хотя и болтался на нем, как на вешалке, зато был совершенно новым. У него никогда не было такого дорогого шерстяного костюма.