– Стоящее ли дело, товарищи начальники? – недовольно отозвался артельщик. – Я уж товарищу Хромову докладывал: полениваются, оттягаются. А у нас работа такая, что пошевеливаться требуется.

– По какому разряду получает эта женщина? – майор указал на высокую крепкую немку, которая катила перед собой тачку, полную породы, скользя по узким, грязным покатам.

– Второй, – неохотно отвечал старик.

– А вот этот мальчик? – Горный кивнул на русского мальчугана, скидывающего в кучу мелкие камешки.

– Васька? Он третий получает.

– Эта женщина хуже его работает?

– Как сказать… – старик потер лысину. – Васька – парень проворный, племянник он мне. Мониторщика может подменить, в забой стать. А те вороны что смыслят?

Горный пошел дальше, а артельщик, недовольно фыркнув, крикнул стоявшим на берегу рабочим:

– Будет на борту-то околачиваться! Подмените немок, пусть вылезут, обсохнут.

В механических мастерских офицеров встретил сменный мастер.

– Как немцы у вас работают? – спросил Горный. – Довольны вы ими?

Мастер покосился на Хромова и сказал:

– Очень даже довольны, товарищ майор. Свет увидали с тех пор, как их сюда привезли. Ведь у нас, шутка сказать, ни одного мало-мальского слесаришки не осталось, одна ребятня. А немцы мастеровой народ, особенно сварщики, котельщики, кузнецы. Мы таких отродясь не видели! Вот поглядите сами.

Офицеры вошли в цех. У входа около горна со своим подручным работал Хорват. Огромные мышцы ходили ходуном под узкой, раздобытой им где-то матросской тельняшкой.

– Да, этому далеко до дистрофии, – заметил Горный.

– Большие деньги зарабатывает, – доверительно сообщил мастер. – Тыщи по две каждый месяц ему выписываем. Кузнец – первый сорт! Вон топоры какие кует, все мелкие части для гидравлик, для драг – все через его руки. Хорват! – крикнул он и замахал руками. – Покажи-ка товарищам офицерам свою работенку!

Кузнец, закопченный, потный, подошел, держа в клещах еще не успевшее остыть лезвие топора безукоризненной формы.

В мастерских работало еще около сорока немцев, здоровых и веселых на вид. Как раз наступил обеденный перерыв, и они вместе с русскими рабочими повалили в столовую.

– Мы их кормим, – обстоятельно объяснял мастер. – Начальник цеха добился у директора средств им на питание. Два раза в день даем, только бы работали.

– Правильно, – заметил немногословный майор.

Вечером Горный собрался уезжать. Ни Хромов, ни Лаптев так и не поняли, понравилось ему в лагере или он недоволен. А спросить почему-то побоялись. Правда, напоследок он довольно дружелюбно пожал Хромову руку и любезно простился с остальными офицерами:

– Желаю успехов! Берегите доверенных вам людей, в этом наш советский принцип отношения к военнопленным и интернированным.

Горного посадили в поезд, и Хромов облегченно вздохнул:

– Ну, пронеси, господи! Как в бане парили – семь потов сошло!

Недели через две Хромова срочно вызвали в областное управление. Передав командование Лаптеву, комбат выехал в Свердловск. Явился он обратно хмурый и злой.

– Принимай дела, – резко сказал он Лаптеву. – Посылают меня к черту на кулички, куда-то в еланские лагеря. Там, говорят, тебе будет где развернуться: весь лагерь – сплошные офицеры СС, – он грустно усмехнулся и добавил: – Нечего сказать, повышение по службе! Только было я наладился… Эх, уезжать не хочется! Привык я здесь.

Передача дел не заняла много времени. Финансовые документы были в полном порядке.

– Ни одной копейкой не попользовался, – гордо сказал Хромов. – Поработайте вы так!

Хромова собрались проводить все офицеры. Он был то хмур, то весел.

– Ну, ребята, не поминайте лихом! А признайтесь, немцы-черти рады, небось, что я уезжаю? – Хромов засмеялся. – Я ведь их здорово гонял!

В первых числах августа Лаптев получил извещение, что он утвержден командиром батальона интернированных немцев. Первым делом он решил помаленьку устранить все хромовские строгости. Подъем снова перенесли с пяти часов утра на шесть, убрали с забора колючую проволоку, посты на вышках стали выставлять только ночью. Опять по вечерам были танцы. Немцы воспрянули духом, забегали веселее.

Однако уже очень скоро Лаптев заметил, что участились случаи невыполнения нормы, неподчинения начальству и ротному командованию. «Ну, сели на голову! – с беспокойством думал он. – Распустил вожжи, и вот, пожалуйста…» Он не знал, что делать: относиться к немцам, как Хромов, он не мог, а по-доброму ничего не получалось. Лаптев сердился сам на себя, обижался на неблагодарных немцев, но наконец решил: надо найти какую-то золотую середину, а главное – самому за всем следить, проверять выполнение всех своих распоряжений, а это значит почти неотлучно быть на работе. Поздними вечерами, сидя на кухне у Черепановых, он листал выпущенные до войны, но абсолютно новенькие, видимо, никогда никем не читанные брошюры, которые наугад набрал в приисковой библиотеке, составлял себе подробный план работы, даже расчертил лист бумаги одному ему понятными графиками, и в конце концов приступил к реализации этого плана.