У лотка возле окошечка приклеен листок с короткой надписью – «Спасибо». Просовываю бумажку с портретом Джексона. [1] Я в адском банке. Она оборачивается, кружится и проталкивает скрученный в трубочку пакетик. Хочется свежего воздуха. Хочется принять душ. Сменить повязки и спалить старые, вонючие бинты.

Автомат начинает бибикать. Стриптизерша посылает мне воздушный поцелуй, и окошечко закрывается, отсекая розовый свет. За дверью кабинки стоит уборщик со шваброй и ведром воды, такой грязной, что тряпки совершенно не видно под мутными серыми пузырями, в которых отражаются розовые и голубые огоньки аркады.

Голос шепчет: «Глотай». Вместе с ним исчезает и голубая пилюля. Раскладываю карты – солитер помогает избавиться от лезущих в голову сомнений.

Отраженные красные и синие тени ползут по дамам, королям и валетам, как солнечный свет по шкуре какой-нибудь тропической рептилии. Между ними, если смотреть прямо, висят черные, словно вырезанные бритвой из воздуха полосы. Откидываюсь на подушку, гляжу на светящуюся даму червей и вдыхаю вплывающий через открытое окно запах мокрого асфальта, запах стучащего по тротуару летнего дождя.

Под рубашкой рука, ладонь прижимается к груди. Я поворачиваюсь, машу рукой, отгоняя воздух. Смотрю через занавески – дождь уже перестал. Безоблачное пустынное небо и предвечернее солнце. Снова ложусь. Чувствую руку любимой, засыпающей под ритм моего сердца.

Это ты, Дезире.

Чувствую твои волосы поперек моей шеи, твое лицо и пальцы на моей груди. Я медленно и глубоко вдыхаю, и твое прикосновение растекается по коже. Мое тело – сигарета, разгорающаяся ярче при каждой глубокой затяжке. Рука у тебя маленькая и теплая, с грубоватыми пальцами и мягкими морщинами на ладони. Она растворяет, рассасывает боль, о существовании которой я и не подозревал, пока ее не стало. Много дней, может быть, всю жизнь я носил эту боль в себе, и вот теперь она ушла. Если бы можно было остановить заходящее солнце, я бы остался в этой минуте до конца моих дней.

Кровь устремляется в мозг. Мошки слетаются на теплый свет. Твое покойное, сонное дыхание касается моего лица и сдувает пепел с памяти.

Небо цвета дохлых мух, сплошная пелена туч, переносимых теплым ветром, пахнущим электричеством и цветами. Пот на лице, на спине. Я изнемогаю от зноя в своем лучшем костюме с прохладным стаканом в руке. Стук тающих кубиков льда и далекий, похожий на сход лавины треск грома.

Картинки прыгают, сбиваются, перескакивают. Каждая последующая секунда ближе и знакомее предыдущей, и вот уже поток воспоминаний выравнивается, сглаживается, выстраивается в упорядоченную цепь мгновений. У меня на животе твоя рука. Твое тело прижимается к моему.

Подо мной сырая трава. Спина прижимается к дереву с грубой, твердой как камень корой. Сверху доносится запах созревающих груш. Горизонт раскалывается голубой вспышкой, за ней приходит гром. Я считаю секунды между вспышкой и громом, и легкие заполняет электрический воздух. Вдыхаю аромат распускающихся цветков и запах влажной лужайки. Я не вижу тебя, но твоя нога лежит поверх моей, лодыжка на лодыжке. Чувствую, как медленно поднимается и опадает твое тело, ощущаю близкое дыхание.

Поднимаю стакан. На губах остается вкус сахара, лимонной цедры, металлический привкус водопроводной воды и кубиков льда. Опускаю палец, цепляю покачивающую на поверхности мошку.

Теплый дождь бьет по белым бархатистым лепесткам цветков, и они падают на землю. Каждая капля разбивается о мою кожу, как будто доходит до меня через тебя. Раскалывающие небо вспышки и грохот грома уже не разделены секундами паузы; дождь и белые лепестки сливаются в один омывающий меня ливень. Волоски на руках распрямляются, стакан взрывается в руке, и вселенная становится белой.

Я слеп.

Я смотрю на солнце. Отвожу глаза.

Толпа людей в черном окружает опускающийся в землю гроб. На мне темные очки, но я все равно щурюсь от дневного света. Пить хочется так, что я смог бы, наверно, выпить весь скопившийся в небе дождь. Могилу покрывают цветы ипомеи. Их лепестки обмакнули в темнеющее небо, белые шелковистые кончики выкрасили синим вечером. На ощупь они напоминают бархатные ленточки – будто трогаешь уши некоего маленького грызуна.

На ладони у меня три сырые таблетки. Джипси. Я сделал их из собранных в саду цветков ипомеи. Дневной свет меркнет, оставляя после себя спрессованную жару и оркестрованную для сверчков симфонию подкрадывающейся темноты. Первый светлячок – сигнал глотать джипси.

В животе водоворот. Лицо вспыхивает в предчувствии подкатывающей волны. Сейчас меня вырвет прямо здесь, на крыльце. Но тошнота вдруг проходит, и я остаюсь один на один с безоблачной, безлунной ночью, полной звезд и светлячков.

Выключая свет на крыльце, как будто включаю небо. Взгляд направлен в самый центр галактики. Звезды так близко, что их можно ловить руками. Они медленно проплывают между деревьями, помигивая от неслышного пения летучих мышей, музыку которых воспринимает кожа. Я успеваю заметить мелькнувший силуэт за секунду до того, как крылатый охотник выхватывает звезду у меня из-под носа. Сквозь брюшко грызуна неясно просвечивает сверхновая; потом она меркнет в машущей крыльями черной дыре, и пение начинается заново.