Он трещит и трещит без умолку, не делая пауз, не переводя дыхания, не дожидаясь моего ответа.

– Вы утверждаете, что ничего не помните, а потому, как только и если начнете говорить, прокуратура предъявит вам обвинение в выборочном умолчании и медленно, но верно выпотрошит вас перед присяжными. Вы знаете, что они уже пытались вынудить вас отказаться от адвоката?

– Нет. – Стараюсь удержать его слова, собрать их в какое-то целое, но они нагромождаются слишком быстро, и старые секунды рушатся под весом новых.

– Так вот, пытались. Но вы оказались не в состоянии поставить подпись, не говоря уж о том, чтобы вспомнить, как расписываетесь. Могло быть и хуже. Итак, запомните, никаких разговоров о вашем деле. Ни с кем. Запомните?

– Да.

– Повторите.

– Я запомню.

– Запомните что?

– Я не должен ни с кем говорить о своем деле без вас.

О своем деле. У меня есть дело. Я пролетел на красный свет, или меня схватили с отрубленной головой в бумажном пакете. Спрашивать боюсь.

– Мы заявили о нежелании оспаривать обвинение. Судья установил сумму залога в пятьдесят тысяч долларов за нападение на патрульного полицейского. Сейчас этим вопросом занимается поручитель. Он мне кое-чем обязан, а иначе бы вы остались здесь, поскольку у вас нет ни кредитки, ни финансовых гарантий. Вас выпустят во второй половине дня.

– То есть в суде я уже побывал.

– Да. – Он сжимает челюсти, словно готовится меня ударить. – Мы с вами уже встречались, и я еще тогда настоятельно посоветовал держать рот на замке, о чем вы сразу же позабыли. Слышал, у вас тут побывал детектив Энслингер.

– Энслингер… Да, верно. Я еще принял полицейских за роботов. – В ушах шумит кровь. – Хороший человек. Мне понравился.

– А вот этого не нужно. Он не должен вам нравиться. И прекратите меня перебивать. Да, новость не из приятных. Окружной прокурор несомненно постарается убедить большое жюри, что это вы занимались производством той дряни, которой сами и перебрали. Некая комбинация метамфетамина и ЛСД. В больнице говорят, что вас едва откачали, а в долговременном плане ваше здоровье никто не гарантирует. Знаете, что такое «светляк»?

– Жук. Он светится в темноте и выбрасывает яд, когда его раскусываешь.

– Неверно. Я имею в виду наркотик, ставший за последний год весьма популярным в Лос-Анджелесе и распространившийся по всему побережью. В полиции полагают, это ваших рук дело.

Последнее предложение повисает между нами в воздухе. Расчет на то, что я клюну на наживку, но я не поддаюсь. Он закатывает глаза и продолжает:

– Им удалось связать вас с взорвавшейся лабораторией. Люди Энслингера прошлись по пепелищу частым гребнем. Полагаю, окружному прокурору будет что показать большому жюри. Список вещественных доказательств я получу, но не раньше чем через четыре-пять дней, а до тех пор нам остается только гадать, что у них есть на вас. В любом случае можно почти со стопроцентной гарантией предположить, что присяжные вынесут обвинительный приговор, а это означает, что после суда вы вернетесь в тюрьму. Ну, теперь вам есть что сказать?

– Нечего. Поверьте, я совершенно ничего не помню.

– Кто такая Дезире?

Твое имя бьет, как стрела. Я цепенею. Мысли останавливаются.

– Не знаю.

– Вы постоянно повторяете это имя. Должен сказать, помощи от вас немного. – Он берет в руки какой-то листок и читает: – «Дезире. Будь ты проклята, Дезире». – Смотрит на меня. – Ну, вспомнили что-нибудь?

Пульс учащается. Под пересаженной кожей как будто шевелятся, копошатся, пробиваясь наружу, сотни личинок. Жутко хочется почесаться, но я только смотрю на повязки – ничего не поделаешь, надо ждать, пока рубцы заживут.

– Ладно. У вас неделя или около того, – говорит он, убирая листок в папку. – Лучший вариант – пойти на сотрудничество со следствием. Я должен передать им как можно больше информации: на кого вы работали, ваши дистрибьюторы, поставщики и все прочее. В противном случае готовьтесь к тому, чтобы провести в таком вот окружении ближайшие лет двадцать. Если мы не пойдем на сотрудничество до суда, то после его начала вам уже ничто не поможет. – Он поднимается. – Буду на связи.

– Подождите, – говорю я и останавливаюсь. Мысли вспархивают, кружатся у лампы под потолком, потом медленно возвращаются в голову. – Когда выпустят, куда мне идти?

Он молчит. Я опускаю глаза. Рассматриваю повязку на предплечье. Бинты на спине промокли – через них постоянно что-то сочится. На мгновение я забываю, что кроме меня в камере есть кто-то еще.

– Я что, похож на агента из бюро путешествий? – Он наклоняется вперед и смотрит мне в лицо. – У меня на кармашке бэджик? Или, может, вы видите на стене постер с рекламой отдыха на Карибских островах?