– Можете называть меня просто детективом. Итак, что вы помните?

Я помню пожар, но не помню, чтобы что-то поджигал.

– Не помню… – повторяет он. – Это я уже слышал. – Карие глаза неотрывно и не мигая смотрят на меня. Сырой сквозняк разворачивает ленту сигаретного дыма, и она обвивает мою голову.

– Предлагаю начать с пауков. Сколько вы их создали и сколько их еще осталось?

Интересно, если он принимает меня за Создателя, то почему считает, что Бога можно приковать к каталке и вытащить под свет прожектора?

– А если я скажу вам, – он подается вперед, – что мы нашли галактику?

Все верно, я – Создатель. Память наконец возвращается. Тьма и свет, потопы, семь дней творения и ангелы, грызущиеся за право быть поближе к Творцу. В какой-то момент я вышел из себя, разозлился, наслал на землю громы и молнии и поубивал моих драгоценных динозавров. А ведь говорил: договаривайтесь, сотрудничайте, учитесь компромиссу. После утконоса махнул рукой, распустил комиссию и дальше занимался сольными проектами. Как результат – недовольство, разобщенность, перманентный организационный разлад.

Энслингер открывает записную книжечку и начинает читать:

– «Форд» 1964 года выпуска, двухдверный, с жестким верхом, цвет яблочно-красный, модель «Гэлакси 500», зарегистрирован на имя Эрика Эшуорта. Восстановлен полностью, если не считать выбитого заднего стекла и обгоревшей краски. – Он закрывает блокнот. – Веселенькая поездка.

Значит, я все-таки не Бог. Я – Эрик Эшуорт. Память возвращается.

Нет, не возвращается.

В голове темнеет. Из мрака выползают жуки. Я прищуриваюсь, вглядываясь в темноту. Помню, как хрустнуло, когда Бог расколол небеса и потряс землю. Помню поднимающийся из пылающего дома огненный шар. Ногти плавятся как кусочки серебристого воска. Балки и кровельная плитка падают в кучу пылающей пыли, и земля выплевывает их в воздух. С неба прямо на меня катится раскаленный до красноты булыжник. Я бегу, задыхаясь, отхаркивая пауков и светлячков, упрямо карабкающихся вверх по стенкам горла. Сверху вот-вот посыплются жуки. Бронированные насекомые с полированными, углеродистыми головами и громадными глазами, блестящими, как черная ртуть, и способными видеть в темноте.

В пустоте – одинокая телефонная будка. За пустотой – тьма. Невидимый рой вгрызается в спину, буравит кожу. Я кричу в трубку. Я взываю о помощи из телефонной будки, стоящей посреди пустоты. Оборачиваюсь – на меня наступает шестифутовый пучеглазый штурмовик-богомол, облаченный в бронированные доспехи. Бью его тяжелой пластиковой трубкой между глаз, пока он не успел слопать меня и узнать все, что знаю я.

Для Энслингера это полная бессмыслица, для меня – полнейшая.

– Ваша машина была единственной припаркованной у того дома, от которого, к сожалению, ничего не осталось. Вы напали на патрульного полицейского, обнаружившего вас у заброшенной автозаправки, где вы разговаривали по отключенному телефону. От места пожара до бензоколонки примерно час пешком. Ночь была холодная, так что вы вполне могли умереть от переохлаждения.

– Я убил жука. – Кожа под повязками горит. Я как будто вижу маслянисто-черные волдыри и клочки отшелушившейся, словно краска на стенах, здоровой кожи.

Обрывки памяти складываются в целое. Вот оно, есть. Нет, они снова разваливаются. Я шевелю большим пальцем, потом вспоминаю, как это делается. Есть, вспомнил. Проигрываю произошедшее в обратном порядке. Секунда за секундой. Секунды складываются в целые минуты, куски часов. Я нанизываю мгновения одно на другое, скрепляю их в хрупкую конструкцию.

Мои руки и ноги привязаны к кровати, окруженной мешочками, трубочками и попискивающими ящичками. Машина в белом дает мне пососать ледяных чипсов и говорит, что я буду в порядке. Говорит, что они срезают кожу с ног и пришивают на спину. Другая машина в белом задает вопросы и показывает фотографии, чтобы я мог сочинить для них историю. Я рисую картинки, решаю паззлы и писаю в баночки. Машина дает мне блокнот. Если я буду записывать, что помню, это поможет вернуть память. Первая машина втыкает в одну из трубочек шприц. Жидкость проползает от мешочка до локтевого сгиба, но там ничего нет, кроме приклеенного липучкой клочка ваты. Мои руки скованы наручниками и висят под металлическим столиком. Напротив сидит Энслингер.

Мозг пытается запустить нервы. Наномолнии испепеляют гнездо памяти, дроны валятся на спину, беспомощно суча лапками.

– Мы могли бы допросить вас с пристрастием, – говорит Энслингер. – Сыграть в хорошего и плохого полицейского. Обычная процедура, верно? Но это не мой стиль. Да и вы не в лучшей форме. Отдохните немного, а потом мы еще потолкуем.

Энслингер тушит сигарету.

– Знаете, я ведь уже давно вас разыскиваю. Вас или кого-то вроде вас. Откровенно говоря, начал подумывать, что вы вымышленный персонаж. Что-то вроде городской легенды. Не поймите неправильно, но я даже рад, что наконец-то с вами познакомился.

Меня окружает выбеленная белизна. Белизна, в которой нет теней. От пальцев до стен может быть как три фута, так и все тридцать. Первый инстинкт говорит, что я в Аду. Второй подсказывает, что я пришелся не по вкусу Дьяволу. Третий твердит, что может найти себе клиента получше. Слова вылетают из него как пули из пулемета. Похоже, разоряется уже не первый час, не обращая внимания, что я все это время пребывал в коме.

– Без меня о деле не говорить. Ни с кем. Точка. Ни с полицейскими, ни с Энслингером, ни с кем. Если кто-то из врачей задает вам вопрос, не касающийся напрямую темы вашего лечения, держите рот на замке. То же относится к сестрам и сиделкам. К ним особенно. Пока вы здесь, вы не должны ни с кем разговаривать. Когда выйдете, тоже. Любой, кто с вами заговорит, может быть вызван в суд в качестве свидетеля. Что еще хуже, любой из них может быть информатором или даже работающим под прикрытием агентом. Вам понятно? Я достаточно ясно выражаюсь?