– Мыть руки. Обед готов. – Ты швырнула на стол пластиковые тарелки с тем же холодным протестом, с каким это делала моя мать. Молчание вернуло меня домой, к родителям, в атмосферу приглушенной злости, царившей в нашей двухкамерной евангелической скороварке.

Любой, знающий, кто я такой, мог бы отправить меня в тюрьму только за содержимое нашей тележки. Ты попросила дистиллированную воду. Я взял бутылку минеральной. В какой-то миг, измеряемый взмахом мушиных крылышек, мне показалось, что ты меня раскусила.

– Пойдем. Хватит.

– Я еще не закончила. Подожди минутку. – Перспективы романтического ужина быстро таяли.

Йод, средство для отбеливания, политура. Годы учебы стали дисциплиной, дисциплина – привычкой. Привычка обратилась рефлексом, а рефлекс нормой – не реакцией, но постоянным состоянием видеть и замечать. Убеждать меня в обратном равнозначно тому, что описывать цвет слепому, воду – рыбе.

Кто тебя послал?

– Я закончил. И сильно устал. Весь день за рулем. Меня вполне устроит замороженная пицца.

После твоего мыла руки пахли шалфеем и полевыми цветами. Я тщательно вытер их о полотенце, хранившее запах твоих волос и кожи, прижал его к лицу и вдохнул тебя вместе с бусинками Марди-Гра, засушенными ромашками, миниатюрными фотографиями в рамочках, карандашами для бровей и помадой – всем, что было в твоей ванной. Складывая полотенце, я ощутил легкое прикосновение и снял зацепившуюся за ресницы тонкую прядь твоих волос, нить солнечного света.

Ты мыла посуду.

– Тебе чем-нибудь помочь?

Ты стояла ко мне спиной.

– Дезире?

– Да, Эрик?

– Мне что-нибудь сделать?

– Нет.

После обеда ты свернулась на диване, укрыв ноги одеялом. В голубом мерцании телевизора твои волосы поменяли цвет на темно-каштановый. Я сел рядом.

– Можно немножко одеяла? Пожалуйста?

Ты отвернула краешек, но даже не дотронулась до меня. Твоя собачонка сидела на подушечке, внимательно следя за нашим напряженным общением и не решаясь приблизиться ни к одному, ни к другому.

Ты переключала каналы, задерживаясь там, где было громко и звучал смех. Ты переменилась, когда притворный интерес к рекламе уж слишком явно обнажил твою неприветливость. Я знал, что это все значит. Если потребуется, я бы смог украсить торт в палате для раковых больных, но не хотел эксгумировать в твоем доме мои собственные призраки.

Мы поругались по дороге домой.

– Что случилось?

– Я только хотела сделать для тебя что-нибудь приятное. Мы не виделись несколько дней, а ты даже не желаешь со мной разговаривать.

– Я работал, Ди. Днями. Напролет. У меня нет ни малейшего желания говорить о работе.

– Тогда поговори о чем-нибудь еще.

– Ничего еще у меня нет.

– Спроси, как мои дела. Неужели так трудно догадаться? В конце концов мог бы поблагодарить меня за обед.

– Ты его еще не приготовила.

Ты свернула к универсаму и припарковалась возле патрульной машины.

– Что ты делаешь?

– Расскажу о тебе полицейским.

– Расскажешь им что? – Господи, помоги. Я схватил тебя, стиснул запястье, и твои ключи оцарапали мне руку.

– Отпусти меня.

– Что ты собираешься им рассказать.

– Отпусти меня, сукин сын!

Я отпустил.

– Расскажу, какой ты мерзавец. – Ты захлопнула дверцу.

Из соседнего магазинчика вышел коп. Здоровенный, накачанный парень. Я машинально потянулся за ключами, но ты забрала их с собой. Ты прошла мимо него, не сказав ни слова, и открыла дверь отдела автомобильных запчастей.

Коп положил на капот завернутый в бумагу сандвич, открыл бутылку апельсинового сока, и я опустил глаза, уставившись на пол под ногами. Ты появилась минуты через три с двумя бутылками тормозной жидкости.

– Что это? – спросил я.

– Тормозная жидкость, мистер Я-Сам-Все-Делаю.

– Зачем она тебе?

Диэтиловый эфир.

– Для тормозов. А тебе-то какое дело?

– Ты сама занимаешься своей машиной?

Кофейные фильтры отделяли нерастворимые примеси. Английская соль использовалась для протирания лабораторного оборудования, ее кристаллические структуры улавливали случайные молекулы воды, которые могли послужить причиной срыва контролируемой реакции.