— Эй, ты чего-то… дерзок больно. А правда моя. Ясно дело, не одному царю отдал господь весь свет!

Макар шумно высморкался в траву.

— Я, видишь, с тобой по-доброму, вежливо. Знаю я — мало у вас земли для бедноты. А у нас земли — не сочтешь, не измеришь. Наши мужики за землею в Сибирь переселяются… и без всякой войны. Идут мирно, искать себе новую родную сторонку. Земля-то — божья. Земля — мать. А небо с дождем, с солнышком — отец. Бог для того зернышко в земле воскрешает, кто его в нее по закону божьему вложил. И ты вложить можешь, коли захочешь. Жену себе найдешь. Избу поставишь. А то служить ступай… как вот я.

Макар тяжко вздохнул.

— Тому, кто служит, и барская землица — родная…

— Молчи уж, дядя! Не болтай языком! Не до того мне сегодня.

— А ты не бойся. Никакой тут опасности нету.

«Учить еще меня будешь», — с презрением подумал Беранек и пошел в темноту.

Макар тоже поднялся и побрел за ним.

Шли они вдоль мертвого пшеничного поля, частично уже перепаханного, и у Беранека, как всегда, сжималось сердце при мысли о погибшем хлебе. Мимо тихих теней от крестцов дошли до полевой дороги, за которой стояли последние нескошенные овсы. В высокой перезревшей траве на дороге заметили горящую точку — кто-то курил махорочную самокрутку. Это был один из солдат, высланный сторожить поле. Поэтому Беранек с Макаром двинулись в другом направлении — по дороге, ведущей к усадьбе.

Когда они собирались сойти с дороги в том месте, где молодым леском стояли крестцы, в ночи раздался сначала глухо, а затем все явственнее, топот копыт.

— Барин! — уверенно заявил Макар.

Он вернулся к обочине дороги; Беранек стал рядом.

Почти сейчас же какая-то темная масса с белесым пятном возникла во мраке, терзая землю невидимыми копытами.

— Кто тут?

Беранек оцепенел с ног до головы; Макар поклонился в пояс.

— Сторожа, ваше высокоблагородие.

Темная масса, увенчанная белым пятном, вскинулась и, разбивая тишину и землю, сгинула в овсах. Прошуршали жалобно колосья под конскими копытами, и звук этот резанул Беранека по сердцу. В более светлой стене овса остался, как шрам, чернеющий след. Беранек машинально принялся поднимать примятые, растрепанные колосья.

— Ишь ты, — заметив это, сказал Макар, — овса ему жалко! Колоски подбирает, выравнивает! Хе-хе! Стало быть, наш брат. Наши руки, любовь родительская. Барин, тот даже собственного поля не пожалеет. А еще говорят — «родина»!

Макар присел на обочине.

— А твоя родина где?

— Нет у меня родины! — отвечал Беранек, ибо по-чешски слово «родина» значит «семья». — И довольно болтать!

— Родины нет! А за каждый наш колосок сердце болит. А где родился — сам не знает. Где уму-разуму учился, там и родина твоя! Родина — мать ласковая, или мачеха злая…

С того места, где они сидели — возле крестцов под небом — очень явственно можно было слышать ночь. И в той ночи Макар все плел да плел свои старческие думы.

— Барин-то — ого! Ночью, вишь, выехал… Он еще молодец! А со мной мальчишкой играл, хе-хе… Был я… плохой игрушкой для барского сынка. Глупый, неповоротливый… Был я… кхе-кхе… сильнее барина… Зато он был — как порох. И балованный… О-ох! А он, видишь, тоже любит… этого… землю свою. Да не так, как мы. Властно так, круто… Он, коли захочет, свое же сгубит…

Утомившись от дум и разговора, Макар приволок сноп, расстелил шинель, перекрестился и, по привычке, завалился спать.

— Иосиф, — спросил он еще, засыпая, — а у вас люди в бога веруют?

— Да спите, дядя, дайте покой. Сторожим ведь!

— Ну вот видишь, стало быть, и ты антихрист. Говорят, все там у вас — антихристы. Потому и война! Вот что! А во что же тогда у вас веруют? Ты — чему служишь?

— Власти! — воскликнул Беранек, ибо по-чешски так называется родина. — И ладно! Спите!

— Хорошо… Власти, значит… А кто у вас за царской-то властью стоит? Христос или антихрист? А?

— Дядя! — Беранек встал с тяжелым чувством превосходства. — Я вас тут оставлю, спите. Я еще вниз пойду. А вы спите.

— Не, не, не! — встрепенулся Макар. — Я тоже сторожить буду. Нынче, милок… кхе-кхе… ничего не случится. Народишко-то кхе-кхе… боится барина…

Вскоре Беранек наконец-то вздохнул с облегчением.

Спустился один с пологого склона; по дороге спугнул птицу, спавшую в снопах.

В низине, у рощи, в которой ни один листок не шелохнулся, он нашел место, откуда на фоне звездного неба можно было различить очертания поля, расположенного на пологом холме; здесь можно было без помех раскинуть сетью в ночи свои чувства.

Беранек сел, и с ним притихла ночь.

Но в этой однообразной тишине в сети его чувств незаметно запутывались мелкие мысли.

Он думал о том, как в такие же ночи сиживал дома. Он говорил себе: «Здесь поля куда больше, есть где ходить приказчику»… «А и следовало бы ходить!»