В какой-то ранний час к теплушке с топотом подвалили люди. Он слышал их будто издалека. Все закипело, зашумело, заблестели глаза в дверях. Люди ворвались в вагон глухим стуком мешков, запахом немытых тел, волной криков и лиц, грязных австрийских и русских фуражек всех видов, застегнутых и распахнутых воротов…

Томан с головой спрятался под шинель, спасаясь от этой волны. В таком положении и обнаружили его новые обитатели вагона. Удивленно обступили его.

— Шинель-то офицерская, ишь франт! — сказал стоявший ближе всех и потянул Томана за ногу.

Он собрался было стащить с него шинель, да вдруг остановился и смущенно стал рыться в своих карманах, извлекая табак. Недоверчиво поглядывая на Томана, который сел на нарах, он пересыпал из ладони в ладонь крупинки махры.

— Гм… Разрешите, пан лейтенант…

Томан покорно отодвинулся к стенке.

— Пожалуйста.

Человек с махоркой, блестя глазами, взглянул на другого, стоящего рядом, и свистнул:

— Это что ж, для господ лейтенантов не осталось места в пассажирских вагонах?

Томан не ответил. И чтобы вообще не отвечать больше никому, он после этого целый час пролежал с закрытыми глазами.

И все-таки, когда незадолго до отъезда за ним пришел Крипнер в сопровождении русского солдата, Томан отказался перейти в пассажирский вагон. В знак протеста он остался там, где был брошен своими товарищами.

Новые обитатели вагона сначала громко выражали свое недовольство, но забыли о чужаке, как только состав тронулся.

Через некоторое время сосед Томана довольно вежливо спросил:

— Пан лейтенант тоже в Киев?..

— Не знаю.

Вечером этот сосед уже вызвался принести ему кипятку. А так как для этого ему пришлось идти за кипятком вторично, то он не преминул упрекнуть Томана.

— Чего же сразу не сказали?

Зато он принес уже заваренного чаю и представился:

— А звать меня Мазач.

— Спасибо, — с горькой вежливостью сказал Томан.

Окружающие прислушивались с любопытством.

— Говорит-то как! — ухмыльнулся кто-то, шмыгнув носом.

— Интеллигентно говорит! — кто-то другой сморкнулся, словно плюнул в потолок.

Тут уж Мазач разозлился:

— А ну по гнездам, воронье!

Вечером станционные огни кололи глаза Томану. Он чувствовал на висках иглы их лучей. И от говора солдат как-то особенно жестко потряхивало деревянные стенки вагона. Говор усыплял и не мог усыпить, будил и не мог разбудить его. Он наполнял мозг тонкой трясиной видений. Образы колыхались, как клочок бумаги на тяжелой волне.

— А у вас ночью, кажется, лихорадка была, — сказал утром Томану Мазач.

Он принес воды, но дал ему пить с большой неохотой.

— Лучше не пейте, — говорил он. — Может, это у вас от воды.

Весь день поил Томана только кипяченой водой и крепким чаем.

На следующую ночь густое время текло поверх единой безжизненной, раздувшейся мысли, которую выстукивали колеса:

— Ка-мень, ка-мень, ка-мень…

Последняя разбухшая мысль превратилась в это одно бессмысленное слово. Последний сухой листок на голом дереве.

Томан горел в лихорадке.

Пленные старались держаться подальше от него и ворчали на русские порядки. Караульные, раздраженные и по-казенному озабоченные, заглядывали в вагон только на остановках и ругались с пленными — то злобно, то в шутку.

— Подумаешь, несчастье! Он и там мог помереть, — отмахивались они от жалоб пленных, и сами жаловались: — И зачем только этих пленных по всей России таскают!

Обступив больного Томана, русские солдаты рассказали, как однажды везли одного такого же вот. И видом-то был здоров, совсем здоров!

— Его в окопах землей засыпало, и от этого душа у него загорелась. Секунду на месте не посидит, не полежит спокойно. А глаза, скажи, как от радости — большие, ясные, — обстоятельно рассказывал русский, увлекшись воспоминанием. — Вдруг это он ложится, и вроде счастливей нету человека. Лег, и целую минуту лежит, бровью не шелохнет. Потом только рукой махнул. Эх! Глянь на него — и сам захочешь лечь да зевнуть во весь рот. Он, бедняга, и вздохнул еще. «Ну, и поспи», — говорит ему товарищ. Вот он, бедный, вытянулся, да тут и помер. А они, черти австрийские, — добродушно заключил солдат, — воображают, что нам бог весть какая радость возить их мертвяков по матушке-России! Да еще потом из-за этих покойников сколько хлопот, сколько писанины по начальству!

Все это Томан помнил смутно. Потом помнил еще, как в какой-то момент, вырванный из забытья, холод погладил ему лоб. Ледяные звезды рушились над раскалывающимся черепом. Голова была, как лодка без весел, без руля. По острогранным волнам мелких огней, по могучей глади мрака плавали половины чьих-то лиц.

— Отойдите от него! — сказал кто-то.

Томан с трудом глотал воду, она затекала ему за шею, под затылок.

Когда его унесли — он уже не знал.

Много дней провисел Томан над смертной пропастью — как капелька на стебле травы. Загустевшее время застыло над его лазаретной койкой тяжелой стоячей водой.