Шрифт:
Он встал и подошел к раскрытому окну.
За окном лежал еще озаренный тишиной вечер, лежала земля, мирная и мудрая, как взгляд верного пса.
— Такой мир, такой щедрый божий мир, а человек губит его… своими грехами!
В груди старого солдата вместе с гневом заговорила решимость.
А решимость старого воина ощущается как седло, в котором сидишь твердо, и как плотный топот копыт.
Поэтому Петр Александрович вышел и велел после ужина оседлать для него коня.
44
Теперь Бауэр мог наконец-то написать следующее письмо:
Твое письмо и чешские газеты, исправно дошедшие, очень обрадовали и поддержали нас. Ты поднял наш дух, показав, что мы не одиноки в своей борьбе, что чешские патриоты столь Hie стихийно и с теми же помыслами о нашем национальном деле объединяются и в иных местах, пожалуй, даже всюду там, где бьются чешские сердца, вырвавшиеся из ядовитой атмосферы Австрии. Мы заказали чешские газеты; деньги на подписку я уж как-нибудь добуду. Мы ведем систематическую работу в трудной обстановке, но все же с видимым успехом. К сожалению, приходится преодолевать непонимание и несознательное отношение к нам самих наших славянских братьев, русских. Пока что мы видели мало поддержки как раз с их стороны. Без них мы ведем борьбу с интригами и грубыми нападками наших извечных противников, срываем их шпионскую, саботажническую деятельность и преследуем вредителей. В этом вопросе русские страшно, преступно легкомысленны.
Мы сплачиваем патриотов Чехии, чтоб они не прониклись австрийским духом. У нас обширные планы общественной деятельности, которые мы начнем осуществлять, как только мне удастся отделить подлинных чехов от враждебных элементов. Это — предпосылка для всякой более или менее серьезной работы на пользу нашу и русских. Это — естественное условие, чтоб можно было отличить друзей от врагов. Трудно преодолеть предвзятость русских, пока мы не/только все в единых мундирах, но и в одном стаде.
Знаешь сам, есть немало наших, тоже чехов, и таких, что только выдают себя за чехов, которые ведут себя подло и коварно. Часто мне приходится — что очень трудно — исправлять последствия необдуманных поступков наших, в общем-то, хороших людей, попавшихся на удочку врагов. Мы не сомневаемся, что линия наша верна. Нам тут противостоит тайная организация (поджигатели) «Schutz-und Trutzverein Vaterland». Но у нас, верных чехов, хватит сил, чтобы отстоять национальную честь.
Ждем известий от тебя. Нам обязательно надо поддерживать хоть письменную связь. Все наши сердечно приветствуют тебя и всех наших единомышленников. В доказательство этого лучшие наши люди присоединяют свои подписи к моей.
Твой Бауэр»Иозеф Беранек, которому в эти критические дни доверили сторожить по ночам поля, подписал это письмо первым после Бауэра. И, в подтверждение написанного, не стал дожидаться четырех медлительных русских солдат, которые только и знают, что плевать в придорожные лопухи да молоть языком, когда на это и времени нету.
Вскоре он был уже в Александровском. Поджидая сторожа Макара, уселся на краю канавы перед въездом в усадьбу. Тихие облака таяли у него над головой, очертания предметов постепенно обволакивались покоем и умиротворением. Сидя у подножия помещичьего гнезда, Беранек думал о Володе Бугрове; смотрел на окна — два из них горели, как глаза собаки, глядящей на доброго хозяина. Окна грезили, уставившись куда-то в закатные дали.
Макар приковылял, лишь когда солнце село. Он был сердит и ворчал. Повел Беранека через большое скошенное поле, мимо оврага, куда веснами уходит снеговая вода с обуховских полей и где зимой бродячие собаки грызут мерзлую падаль.
Там только Макар заговорил — долго молчать он не умел.
— В той яме, — сказал он, — один раз наши убили волка, разбойника. Лютый стоял мороз… А у вас волки есть?
— Нет.
— Нет? Что и говорить — чужая земля, все там другое… И волки другие.
Боярышник, орешник, березовая поросль, доверху заполнившие овраг, уже расцветились осенними красками. Сорные травы расползлись из оврага далеко в поле.
Макар вел Беранека в луга, и дальше в поле, где крестцы почерневшей ржи еще ждали обмолота. Оттуда свернули к овсам.
Пока было светло, Беранек, по старой привычке, подбирал на стерне разбросанные колоски, засовывал их в крестцы.
У нескошенного овса присели отдохнуть. Тишина, сумерки; важность задачи опьянила Беранека. Он задумчиво брал в руки комья земли, крошил ее в пальцах, недовольно обрывая Макара, которому хотелось поболтать.
— А у вас земля-то поди не такая, — начал Макар.
— Такая.
— Хлеба-то поди совсем не родит?
— Родит, родит…
— Такой же, как у нас?
— Да, да, дядя! Молчи теперь!
Макар плотнее запахнул старую шинель. Обиделся. Но вскоре завел сызнова:
— А я вот слыхивал от людей, которые знающие, — будто в далеких заграничных землях дивы дивные есть. Будто и зверь там, и растения невиданные. И люди, черт их знает, вроде и не люди…
— Они как здесь, дядя, как я и ты. А теперь давай позор.
Последнее слово, означающее по-чешски «внимание», Беранек машинально произнес на родном языке, и Макар снова обиделся.
— Какой тебе позор! — воскликнул он. — Ишь ты! Другие-то пленные повежливее тебя…
— Еще бы — то-то они чуть шапку на голове у тебя не подожгли. А теперь давай тихо!
Над лугами, низко, у самой земли, белели полосы тумана. Они рассеивались и возникали снова, тянулись куда-то процессией бесплотных духов и разливались, затягивая всю низину серебристой гладью. Звезды высоко над людьми дышали оглушительной тишиной.
После долгого молчания Макар покашлял.
— Говоришь, у вас и земля, и вода, и хлеб, и люди — как у нас. А все-таки, что ни говори, ты — чужестранец. Другая у вас земля. Говоришь, у вас — как у нас. Врешь. Потому как и у нас-то бывает совсем по-другому, не как здесь. Вот был я в Крыму. Море! Татары! Деревья! Все другое! В Туркестане тоже. Все не так, необыкновенно. Другое все — а ведь под одним царем еще!..
— Ну, а у нас только царь другой, дядя. — Беранек решительно поднялся. — Только у нас, дядя, сторожат тихо. На воров с барабаном не ходят.