— Потому! Не знаю я, что это такое… И никого тут не знаю…

У Нешпора вспыхнули щеки и уши, заблестели вечно удивленные глаза. А на лбу Шульца собирались упрямые морщины; медленно, избегая взгляда Нешпора, он заявил:

— Коли я чего хорошенько не знаю… так и не лезу туда!

— А мы тебя не спрашиваем, чего ты знаешь, чего не знаешь! Мы спрашиваем, ты — чех, славянин? — заговорил вместо Нешпора Гавел и тут же вспомнил о Беранеке. — А где Овца?

Беранек, будто близорукий, щурил глаза и морщил лоб, подражая Шульцу.

— Я пана взводного подожду, — сказал он.

— Не бывал он за границей, — примирительно махнул рукой Райныш и начал объяснять всем: — Чешские союзы есть везде за границей. Даже в Германии.

— Ну, там другое дело! — вдруг оживился Шульц. — А тут ты — солдат! В форме! Тут тебя мигом объявят русофилом.

Гавел сбил фуражку на затылок и, вперившись в Шульца, крикнул:

— Ну и катись, солдат, катись! Ха-ха, а я и есть русофил! — Он хлопнул себя по груди. — Чего мне скрывать? Не больно надо. А ты что — германофил? Да ведь тебе даже немец не поверит. Нет, здесь мне свои убеждения скрывать незачем! Свой — к своему!

— И не трусить!

— Нет, — уже строптиво проговорил Шульц. — Меня не пишите, и точка! — Он поднялся уходить. — Каждому вольно делать, что он хочет. А я хочу вернуться домой.

— Мы тоже!

— Слыхали мы это от пана лейтенанта Томана. Наше вам!

— Скатертью дорожка!

Шульц скрылся за поленницей; теперь заколебались и многие из тех, кто уже готов был назвать свое имя. У них находились все новые и новые вопросы — в дружеском тоне, конечно, — все новые и новые сомнения… В конце концов решили подождать — пока пришлют устав союза, да еще — что скажет Бауэр.

— Не сегодня же посылать, а записаться всегда успеем.

Потом они поспешили исчезнуть — поодиночке, как можно незаметнее. Гавел смачно плюнул им вслед.

Оставшиеся уселись тесным кружком. Теперь, когда их было мало, их опьянила и побратала собственная смелость. Рассказали друг другу все, все свое прошлое, Гавел хвастал победами в драках, стычках с полицией, демонстрациями. Живыми, бесхитростными словами он описывал улицы пражского предместья, немецких буршей, полицейских и жандармов, разбитые окна, кровь своих и чужих ран. Впрочем, хвастались все, кто сидел в этом кружке, однако никто не мог соперничать с Гавлом.

Беранек же только слушал, постепенно отодвигаясь от Гавла подальше, за чью-нибудь спину. Он был в смятении. «И как можно еще бахвалиться такими делами!» — думал он.

Был момент, когда Гавел уловил на себе его скользящий, недоверчивый взгляд; тогда он сдвинул набекрень фуражку и, не считаясь с тем, кто там может его услышать, воскликнул с буйным удальством:

— Так-то, пан Овца! Значит, мы теперь — организация чешских русофилов: Обухов! Бьем обухом и немцев и мадьяр. И — наших, которые труса празднуют! Потому что, если кто даже здесь боится высказать свои убеждения, — того я и чехом-то не считаю!

Унтер-офицер Бауэр к обеду не явился — по распоряжению прапорщика Шеметуна он ел теперь вместе с артельщиком на кухне, где варилась пища для небольшого хуторского гарнизона.

А вечером, когда Гавел подал ему со скупыми словами список желающих вступить в чешский союз, Бауэр выслушал его рассеянно и сунул бумагу в карман.

— Мне нужны люди, — устало сказал он вместо ответа.

То, что Бауэр молча спрятал список в карман и заговорил о другом, только повысило в глазах заговорщиков таинственность и важность их отважного начинания. Поэтому Гавел многозначительно ответил:

— Я и таких уже записал, пан взводный. А коли нужен самый что ни на есть надежный — то вот он я!

— Да нет, тут дело другое, — небрежно возразил Бауэр. — Речь о контакте с русскими… не о драках!

Как бы спохватившись, он живо добавил:

— И какой я теперь взводный! Здесь все мы — только то, чем были раньше, что заработали честно. Я всего лишь обыкновенный сельский учитель.

— Что ж, стало быть, — пан учитель! — торжественно воскликнул Гавел.

— Мне повар нужен.

Во всем коровнике сыскался один только повар, венгр. Бауэр брюзгливо расспросил его и, чтоб придать побольше важности делу — и себе самому, — сказал, что еще подумает и сообщит ему свое решение позже.

Зато Бауэр показал разочарованной дружине Гавла рабочую книжечку — он уже начал заводить такие на всех. На этой книжечке красовалась фамилия — Цагашек, — а под нею две рубрики: «Руб. — коп.» Показывая книжку, Бауэр промолвил:

— Это будет для вас.

— Да уж пора бы хоть из-под замка-то выпустить настоящих чехов!