Госпожа Зуевская, разговаривая с ней, громко кричала ей на ухо.

Зуевский познакомил Томана с девушкой — не очень красивой лицом, но отлично сложенной, что придавало ей особую прелесть, — и с молодым человеком, который вел старую даму.

Молодой человек этот отличался от порывисто-подвижного прапорщика какой-то угловатой, безучастной невозмутимостью. Звали его Коля Ширяев, и он не проявил ни малейшего интереса к новому знакомству. В душе Томана невольно восстало что-то против Ширяева, даже несмотря на то, что Зуевский многозначительно притянул к себе обоих и шепнул со слащавой доверительностью:

— Прогрессивные люди всех стран, соединяйтесь!

О девушке, которая не могла оторваться от детей, Зуевский сказал:

— Это наша Софья Антоновна, моя секретарша, или вернее — сотрудница.

За столом Томану удалось поместиться подальше от этой парочки. Его усадили между седой дамой и молодой женщиной, имя которой он пропустил мимо ушей, и весь облик которой напоминал ему гибкую ласочку.

Старая дама, вдова Палушина, к счастью, не давала рта раскрыть никому из окружающих ее. Не спуская глаз с сына-прапорщика, она всегда находила предлог, чтоб говорить о нем. Пока госпожа Зуевская разливала чай из большого самовара, а Зуевский, обходя гостей с приторной улыбкой, просил у каждого особенного позволения налить ему в рюмку водки или ликера, старая Палушина занималась только сыном:

— Гришенька, не пей много! Гришенька, поправь воротничок! Гришенька, а где же Сонечка?

Всякую паузу она наполняла вздохами:

— Ах, милые, простите матери! Он — единственная радость моя. Единственная гордость! Единственное, что у меня осталось! Гришенька! Смотрю на него — и сердце материнское гордится и радуется…

Через весь стол она с упреком бросила коменданту, сидевшему с видом важным и достойным:

— Родион Родионович, вы отнимаете единственную радость матери-вдовы, Гришеньку моего! Его уже ранили один раз, а теперь, не дай бог, убьют совсем… Сердце матери разорвется… О, если б вы его знали! Как увижу Колю Ширяева — плачу. Как придет Сонечка — плачет вместе со мной. Господи, еще так недавно они играли вон у того забора! Коля и Сонечка тут — а Гришеньки моего нету… Родион Родионович! Не прогневайтесь за правду. Почему же ему, единственной опоре вдовы, раненному, нельзя, как другим, служить в тылу? Почему же ему, студенту, не дадут отсрочки?

Гриша Палушин бросал на мать хмурые взгляды и поддразнивал ее, храбрясь и бахвалясь:

— Мама, ты не понимаешь! Я все равно сбегу. Место молодых — на фронте. Ну, убьют меня, не более того. Другие останутся. Я тоже ведь убиваю немцев.

— Батюшки, послушайте его только! — испуганно ахнула вдова. — Гришенька! А материнского сердца тебе не жалко?

Зуевский, чтобы положить конец ее вздохам и перевести разговор, обратил внимание Палушиной на Томана, сидевшего рядом с ней.

— Наталья Ивановна, — весело вскричал он, — оглянитесь! Мы поймали одного немца. Ну-ка проберите его!

Томан подлил масла в огонь всеобщего веселья, защищаясь с неловкой серьезностью.

— Да нет, — краснея, возразил он. — Я не немец. Я чех, славянин.

— Врет, матушка, врет! — весело кричал Зуевский. — Он австриец!

Старая дама молча, неприязненно смерила Томана взглядом.

— Вот как, — укоризненно проговорила она затем. — Так это вы ранили моего Гришеньку? О, боже мой! Зачем вы сражаетесь против нас?

— Наталья Ивановна! — смеясь, крикнул ей через стол Мартьянов. — А ведь этот немец, что рядом с вами, — он — командир наших врагов! Он и в плену зубки показывает. Какую-то борьбу тут затевает…

Палушина не слушала его.

— Скажите же, — с непоколебимой серьезностью нацелилась она на растерявшегося Томана, — скажите, ну зачем? Зачем вы напали на нас, на православных? Неужели мы не приняли бы вас как гостей, если б вы пришли с миром, по-христиански? Мало ли у нас разных ваших немцев! Пришли к нам — многие, пожалуй, неимущие, — но пришли мирно! И живут у нас лучше, чем наши, православные.

Из щекотливого положения Томана вывел сам Гриша Палушин: он энергично отвлек его от чересчур разговорчивой мамаши. Но Гриша мог разговаривать только о войне. Узнав о месте и времени пленения Томана, он переполошил всех гостей внезапным ликованием:

— Послушайте, да ведь это же при мне было! Ну да, с нами был Варшавский полк. Дамы и господа! — кричал он всем. — Мы пятьдесят тысяч пленных взяли! Честное слово!

Матери он объяснил:

— Мама, да ведь я этого австрийца чуть ли не сам и поймал.

И рассмеялся:

— Вот каковы мы, русские! Вытащим неприятеля из окопов — и, пожалуйте, милости просим к нам на чаи!

Потом кольнул Томана острием неприязненности:

— А у вас нашего брата голодом морят за колючей проволокой. Я-то знаю!

Он не желал слушать возражений и, не дав Томану слова сказать, принялся описывать ту битву.

От Палушина Томана освободила какая-то черная бородка, с гибкой учтивостью всунувшись между ними:

— Позвольте заметить… Преподаватель женской гимназии Галецкий… Я бывал, знаете ли, у вас в Вене. О, какой город! Камень! Памятники! Таковы и все ваши города. У вас нет отсталых, глухих деревень — нашего бескультурья…

Улыбаясь, он заглядывал Томану в глаза участливо и доверительно: