С первых шагов на Томана повеяло свежим, отрезвляющим ветром. Елизавета Васильевна, женщина весьма неопределенных лет, с нескрываемым любопытством приняла Томана в салоне генеральши Дубиневич; пыльные окна салона прятались за тяжелыми красными гардинами. Томана поразило несоответствие между сухопарым телом этой женщины, скрытым за пышными складками легкого платья, и могучей фигурой ее мужа.

Чай подала Настя, горничная Мартьяновых.

Сидели на веранде, занесенной сухими вишневыми листьями. Когда тихий, далекий луч закатного солнца упал на медный бок самовара, за которым сидела Елизавета Васильевна, томно погруженная в изнемогающую тишину вечера, как бы глохшего в ее присутствии, — Томана впервые коснулось ощущение одиночества и тоски по лагерю пленных, по товарищам. Неуверенно, с долгими паузами, он стал рассказывать о них.

Заговорил о войне, о том, как относятся к ней чехи, — Елизавета Васильевна только устало отмахнулась:

— Ах, в нашей глуши война кажется такой далекой!

Томан, чтоб приблизить к ней эту тему, сказал несколько слов о стремлении чехов помочь России и ее войне; однако и на сей раз Елизавета Васильевна ответила вздохом:

— Надоела! И ничему-то мы не поможем. Делаем все одно и то же…

Томан был рад, когда она позвала Настю и велела проводить его к себе. Девушка пошла впереди гостя, дразняще улыбаясь.

Томану отвели скромную комнату за деревянной лестницей. Настя принялась готовить ему постель. Взбивала подушки, озаряя деревенским любопытством стесненность Томана.

В первый свой день по приезде Томан встал на рассвете. Дверь во двор оказалась запертой, и Томан, пытаясь открыть ее, разбудил какую-то старуху; та, ворча, подняла Настю. Сердитая со сна, Настя пришла со щетками, чтобы вычистить ему платье и обувь. Томан покорно отдался ее рукам. Долго чистила она прямо на нем давно не видавший щетки мундир, а сама украдкой поглядывала на гостя. Такая процедура начала нравиться Томану, и он готов был стоять так сколько угодно. Но Настя почему-то вдруг покраснела, игриво ударила его щеткой по руке и убежала. Впервые Томан весело усмехнулся.

В этот ранний час какие-то равнодушные люди возились там и сям во дворе; то, с чем они возились, пахло навозом. Позади полусгнившего хлева росли свежие стены новостройки. А дальше, за новостройкой, голая земля была покрыта розовой паутиной утренней дымки. Плотники, умывшись росой, только что начали звенеть топорами, взбивая пену тончайших стружек.

При виде чужого они прервали свои размеренные взмахи, и один из них решился окликнуть Томана:

— На помощь идете? Покорно просим! Для дорогих гостей и топор припасли!

Плотник показал на бревно:

— Вот наша русская наука! У вас-то иначе строят. Знаем!

Томан не задержался около них. За сараем, через стены которого сквозило солнце, он, к своему удивлению, обнаружил какого-то пленного, который, подобно кроту, совсем зарылся в землю. Думая, что нашел земляка, Томан обрадовался было, но пленный оказался немцем. Звали его Ганс, и копал он яму для установки нового конного привода. Ганс, почти не обращая внимания на Томана, яростно всаживал лопату в плотно утоптанную землю и злобно выплевывал ответы.

Тем не менее Томан стоял у него над душой, пока не позвали завтракать: Настя пришла за ним с приглашением от Елизаветы Васильевны. Потом, опахнув плотников горячим вихрем своих юбок, девушка убежала; плотоядные выкрики мужчин понеслись ей вслед, хватая за розовеющие икры. У Томана тоже взыграла кровь. А плотники, с бесстыжими жестами по адресу Насти, кричали Томану:

— Эй, пан, пан!

За чаем Елизавета Васильевна завела дремотный разговор о жизни на Западе. Сама она никогда не бывала западнее Киева.

Настя уже унесла остывший самовар; Томан слушал хозяйку все рассеяннее. Такое безделье в рабочую пору казалось ему настоящим грехом. Наконец он набрался духу и перебил Елизавету Васильевну, прямо спросив, в чем будут заключаться его обязанности. Она же на его неуместно-беспокойный вопрос ответила бесцветно:

— Ах, не ломайте себе головы. Они сами все знают. Еще успеете известись.

Но приятный разговор был нарушен, и хозяйка отпустила Томана.

Тогда он, не видя иного способа занять себя, опять пошел смотреть на работу Ганса, который трудолюбиво пробивал в земле траншею для привода. Своими излишними советами Томан только мешал Гансу, но тот продолжал работать молча, и уж только когда Томан слишком приставал к нему, ворчал, обращаясь к грудам земли:

— Ist schon gut! [170]

От скуки Томан взял сажень, валявшуюся рядом, и без всякой определенной цели принялся промеривать глубину траншей. Тут Ганс решительно выпрямился и сказал:

— Gehen Sie weg bitte! [171]

Томан, в свою очередь, вскипел и наорал на Ганса с высоты своего офицерского звания. Ганс молча, но решительно положил инструменты и пошел к дому, повернувшись спиной к Томанову возмущению, которое от удивления сразу увяло. Томану не оставалось ничего более, как тоже уйти куда-нибудь. Мимо плотников он понес свое замешательство в сад.