Засмеявшись, Мольнар продолжал:

— Вас я люблю и потому советую — не будьте мятежником, если хотите добиться какого-то успеха в сей единственно возможной жизни. Держитесь любой законной власти. Маски, правда, могут меняться, добром или поневоле, но всегда побеждает власть! Лучшая власть! То есть — лучшая полиция. Полиция — вот наука всех наук.

Богородица и воспитательница детей божьих. Она нас, дикарей, учит свободе воли. Диких коней превращает в свободных, цивилизованных, ломовых лошадок…

Мольнар внезапно взглянул на Томана и встал со словами:

— А нервы у вас — никуда…

И отошел.

Оставшись один, Томан почувствовал необычайный упадок духа. Чтоб ускользнуть от госпожи Галецкой, он пересел к столу, за которым дело шло к открытой ссоре.

Спор начался с того, что комендант полковник Гельберг объявил войну единственно естественной и правомерной революцией в истории человечества.

Агроном Зуевский энергично возразил; Гриша Палушин, из рвения перед полковником, демонстративно поднял тост:

— Да здравствует война!

Ширяев поддержал Зуевского; с двусмысленной серьезностью он вскричал:

— Да здравствует война, святая революция его величества царя! Родительница всех грешных революций!

— Эй, Коля, — заметил Мартьянов, — ты такими словами не шути. Не всякий ведь примет твои слова за глупую выходку безбородого юнца. Помни — ни один закон природы нельзя преступить безнаказно!

— Даже голод, — с невинным безразличием ответил Ширяев. — Согласен с вами, Сергей Иванович.

— Да! — воскликнул Мартьянов. — Коль не будет закона голода — заживо сгниешь со всем твоим народом! Голод для человека — это как нефть для мотора!

Ширяев, на которого вдруг, без какой-либо причины, ополчилось все общество, ответил еще небрежнее:

— Прошу прощенья, но я только… о том… в общем, нефть-то дешевая…

— Дешевая! — крикнул ему Мартьянов. — Почему же тогда выгодно покупать машины? Ты знаешь только свои лживые запрещенные книжки, торчишь на одном месте… А я знаю настоящую жизнь, я работаю… и с успехом! Я, а не ты, уважаю прогресс. Я, а не ты, ввожу прогресс в жизнь, в дело. Конечно, тот прогресс, который нужен жизни! Что такое машина да вонючая нефть без нас, вскармливающих прогресс? Без нас! Да! Кем бог сотворил каждого из нас, своих рабов, тем и должен раб божий быть всем своим существом! И это — закон, который не преступишь безнаказно. Учили вас этому? Нет — значит, плохо учили. Голодом должен кто-то управлять, как нефтью, чтоб от него всходила культура, цивилизация и благоденствие, а не распад, не бесчинства черни. Управление голодом — как давлением пара… вот искусство! Это искусство управляет государствами и ведет их к расцвету. Ты, может, станешь со временем инженером… бумажным! А я — настоящий… для жизни!..

На губах Зуевского, избегавшего спорить с гостями, все время кривилась улыбочка. Его секретарша Соня не спускала с него глаз, будто именно от него ждала решающего слова. А он только с притворным спокойствием поглаживал свои черные с проседью волосы. Жена его, о которой доктор Трофимов говорил, что у нее тяжелый характер, заметив опасность, принялась с утомленным безразличием, но упорно и громко предлагать всем свежего, чаю; видно было, что ее напор направлен на тонкое сплетение мыслей мужа, которые следовало удержать в узде.

И в самом деле — сквозь тяжелые волны ее голоса пробилась лишь первая вежливая фраза Зуевского:

— Хорошо — да здравствует война. Народ не против нее. Но народ хочет наконец победить в этой войне. И именно поэтому он желает вести ее под собственным наблюдением.

Мартьянов невежливо набросился на Зуевского:

— Никакой народ ничего подобного не желает! И никакого наблюдения со стороны дураков нам не требуется!

Палушии, опять-таки из рвения, поддержал Мартьянова:

— Русский народ желает верности от настоящих русских людей и подавления измены!

— Господа, мир! — вмешался Ширяев. — К чему спорить? Ведь можно спросить народ!

Это было сказано так, что даже в Томане все восстало против Ширяева.

— Ерунда! — невольно сорвалось у него с языка. О чем спрашивать? Россия должна победить!

— Слышите! — с угрозой воскликнул Трофимов.

— Слышим, слышим, — подавляя злобу, усмехнулся Зуевский.

Палушин вскочил от стола, бросился в соседнюю комнату и там, подсев к пианино, пробежал пальцами по клавишам, потом грянул фортиссимо Бородина:

Славься, славься, наш русский царь! [175]

Когда смолкло пианино, Трофимов вытер лоб, вспотевший от волнения. Голос его дрожал.

— Упоительно! — вздохнул он. — Благородство! Патриотизм! Славься, славься…

Он моргнул растроганно и, выпятив грудь, вскричал вдруг так, что все вздрогнули:

— Царь! Царь! В одном слове — слышите? Все величие человеческое… Царь!

Трофимов повернулся к Зуевскому:

— Михаил Григорьевич! Себя, себя чтишь, чтя царя. Себя, себя позоришь, унижая царя, твердыню русскую! В этой твердыне спасение от потопа бедствий и темноты!